Эх, чего бы не дал Касьян за удовольствие взглянуть, хоть одним глазком, на свою старушку-избенку, посидеть, хотя с полчасика, не на чужой, а на своей завалинке!..
Здесь, на заводе, только одно напоминает немного "Расею",-- вот эти отрывистые, сухие и звонкие звуки сторожевой колотушки, доносящиеся с того конца длинной заводской улицы. Они приближаются, становятся громче,-- сторож поднимается вверх по улице. Он то стучит монотонно и равнодушно -- и звуки несутся ровные, один за другим, то начинает колотить нервно и торопливо -- и звуки летят беспорядочно и бестолково, точно в испуге обгоняя друг друга, то слабые, то сильные...
Вот они уже совсем близко, из темноты вырисовывается сгорбленная фигура сторожа. Он подходит к Касьяну и перестает стучать.
-- Сидишь, полуношник?.. Все, чай, об Расее думаешь? Доброе здоровье!
Слова сторожа звучат насмешливо и добродушно. Он привык каждую ночь находить Касьяна на завалинке и всегда просиживает с ним час-другой. Оба они -- бобыли, оба -- не здешние, оба -- не спят по ночам,-- причин взаимной симпатии много.
-- Караулишь?.. Воров пугаешь? -- в тон сторожу спрашивает Касьян.-- Здравствуй...
Сторож присаживается рядом с Касьяном.
-- Ночью что-то тихо,-- говорит он.-- Вчера вот, не-приведи господи, что было. Головорез-народ... Из году в год все хуже... А с кого спрос? С меня -- что не углядел... Ворота кому намажут -- я виноват; человека изрежут -- опять я... А разве в этакую темень углядишь? Да и углядишь, не сунешься -- не об двух головах... Головорез-народ...
-- Сибирь-матушка...
-- Ну, опять затвердила сорока Якова одно про всякого.