Эту осень Семенъ Косыхъ съ своей молодухой Марьей живетъ не на заводѣ, а въ горахъ, въ глухомъ и дикомъ Волчьемъ логу. Онъ арендуетъ у заводскаго управленія пахотную землю и въ качествѣ арендной платы обязанъ представлять на заводъ ежегодно двѣсти коробовъ угля, который онъ долженъ выжечь самолично. Это очень непріятная повинность: выжигать уголь можно только осенью и гдѣ-нибудь далеко въ горахъ, верстахъ въ тридцати отъ завода, такъ какъ ближе всѣ лѣса давно уже вырублены и сожжены. Работать нужно не меньше мѣсяца, и жить все это время приходится въ сооруженной на сворую руку землянкѣ, сырой и холодной. Да и самая работа не изъ легкихъ: надо сложить десятокъ громадныхъ, сажени по 3--4 въ діаметрѣ, кучъ дровъ, покрыть ихъ сверху полуаршиннымъ слоемъ земли и мохомъ; когда въ середину каждой кучи введенъ огонь и кучи горятъ, нужно постоянно, и днемъ и ночью, слѣдить, чтобы онѣ горѣли равномѣрно и такъ же равномѣрно осѣдала земляная насыпь каждой кучи на прогорѣвшія мѣста. А для этого нужно ходить кругомъ кучи и колотить по насыпанной на ней землѣ "чекмаремъ",-- тяжелымъ, пуда въ два, деревяннымъ молоткомъ. Кругомъ сыро, сверху идетъ, не переставая, мелкій и холодный дождь, при каждомъ ударѣ чекмаря работника обдаетъ грязью, дымъ лѣзетъ прямо въ лицо... Впрочемъ, постоянная работа у кучъ необходима только въ теченіе первыхъ двухъ недѣль послѣ ихъ "запала",-- дальше можно ограничиться только дневнымъ уходомъ. Но надзоръ за кучами долженъ быть постояннымъ почти до самаго окончанія углесиднаго сезона: если огонь гдѣ-нибудь бъ серединѣ кучи расшалится и не будетъ во-время сдержанъ, много тогда нужно хлопотъ, чтобы остановить его. А такія, незамѣченныя и неостановленныя во-время, шалости огня даютъ въ результатѣ нѣсколько коробовъ "недосиду". А за "недосидъ" полагается серьезный штрафъ...
Осень выдалась на рѣдкость дождливой и непріятной. Весь сентябрь и половину октября сѣялся изъ свинцовыхъ, бѣгущихъ надъ самой землей и задѣвающихъ горы, облаковъ мелкій и злой дождикъ. Временами онъ переставалъ, но его смѣняли большіе и тяжелые хлопья снѣга, таявшіе при одномъ соприкосновеніи съ землей, а потомъ съ удвоенной энергіей опять принимался идти дождь. Съ вечера падалъ на землю туманъ и дѣлалъ ненастныя ночи еще болѣе угрюмыми и темными. А по утрамъ онъ поднимался медленно и тяжело кверху, но останавливался на вершинахъ горъ, чтобы въ вечеру опять спуститься въ долины. И въ Волчьемъ логу, узкой долинѣ между двумя горами, одной -- крутой и высокой и другой -- пониже и съ пологимъ сватомъ, было темно и неуютно. На днѣ долины бѣжалъ сердитый горный потокъ, цѣлый день удерживавшій около себя туманъ, а на его пологомъ берегу чернѣли десять стоящихъ рядомъ безобразныхъ кучъ. Дымъ отъ нихъ не поднимался вверху, а стлался по лощинѣ, смѣшивался съ туманомъ. Около кучъ днемъ суетились четверо грязныхъ людей, нерѣдко перекликавшихся между собой злыми и охрипшими голосами. Ихъ крики тоже не поднимались высоко надъ землей,-- казалось, что дождь прибиваетъ ихъ въ землѣ, не давая имъ подняться надъ дымомъ, надъ туманомъ. Къ вечеру люди уходили въ чернѣвшую на другомъ, высокомъ и крутомъ берегу ручья, какъ разъ противъ кучъ, землянку, и тогда ихъ криви смѣнялись иными звуками, странными и непонятными, похожими и на человѣческое заунывное пѣніе, и на далекій звѣриный вой, и на жужжанье большого шмеля.
То игралъ на дудкѣ Семеновъ работникъ, башкиръ Хайридинъ. Дудка сама по себѣ издавала слишкомъ слабые звуки, и притомъ эти звуки не могли почему-то поспѣвать за всѣми изгибами пѣсни,-- и Хайридинъ подпѣвалъ дудкѣ еще голосомъ. Отъ этого звуки становились и громче, и послушнѣе... Пѣсни Хайридина были дики и безконечно печальны, и въ нихъ, должно быть, совсѣмъ не было никакого содержанія, кромѣ тоски, потому что Хайридинъ тосковалъ безъ думъ, безъ желаній, безъ воспоминаній,-- у него болѣло сердце, ему было тяжело, и его тоска походила скорѣе на физическую боль въ груди. Онъ давно передумалъ всѣ свои думы, и отъ нихъ осталась у него на сердцѣ тяжелая, какъ камень, печаль. Ей было тѣсно въ груди, она просилась наружу, сжимая сердце,-- и Хайридинъ изливалъ ее въ своемъ пѣньи. О всѣмъ, кто слушалъ его, становилось грустно, тяжело... Сырая, холодная ночь, придавившая густой, какъ чернила, тьмой лощину, плакала злыми и холодными слезами, а въ глухомъ ропотѣ бѣжавшаго внизу потока слышались и подавленныя рыданія, и проклятія, произносимыя кому-то сдавленнымъ шопотомъ...
Хайридинъ, вѣроятно, пѣлъ бы каждую ночь напролетъ, но каждую ночь прерывали его музыку. То вылѣзетъ изъ землянки сердитый Акимъ, Семеновъ дядя, сухой мужиченко съ деревянной ногой, и крикнетъ на Хайридина:
-- Чего воешь, чортъ сивый?.. Всю душу вымоталъ...
То какая-нибудь куча начнетъ шалить,-- трещать и шипѣть... Это означало, что ея земляная насыпь скоро провалится надъ прогорѣвшимъ мѣстомъ и надъ кучей поднимется яркій снопъ огня и искръ. Тогда Хайридинъ открывалъ дверь землянки, кричалъ внутрь ея:
-- Огонь играть! -- и бѣжалъ къ такъ дерзко нарушившей обычный ходъ вещей кучѣ. Слѣдомъ за нимъ бѣжали и его хозяева, не исключая и хромого Акима, который спотыкался и падалъ чуть не на каждомъ шагу: онъ, бѣдняга, могъ управлять своей деревянной ногой только когда шелъ не спѣша и не думалъ о ней... Люди окружали зашалившую кучу и, осыпаемые искрами, въ ѣдкомъ, слѣпящемъ глаза дыму, бросали на прогорѣвшее мѣсто сырыя полѣнья и такимъ образомъ подавляли расходившееся пламя. Но случалось и такъ, что "шалить" начали двѣ-три кучи сразу,-- тогда дѣло оказывалось серьезнымъ и труднымъ, особенно если поднимался вѣтеръ. Тогда не легко было забросать пламя сырьемъ, и только послѣ нѣсколькихъ часовъ упорнаго труда люди уходили къ своей землянкѣ, угорѣвшіе, опаленные, съ слезящимися глазами, всѣ въ копоти... А черезъ часъ-другой приходило утро, и нужно было опять идти къ кучамъ и стукать по нимъ чекмаремъ.
Не легко доставалась Семену его "ренда земли"; не легко доставались и Хайридину тѣ два рубля, что онъ получалъ за углесидный сезонъ.
Въ землянкѣ тепло, но душно и дымно. Она не больше кубической сажени, и добрую треть ея занимаетъ "шувалъ", устроенный въ одномъ изъ ея угловъ. Это -- жалкое подобіе печи, сложенной изъ дикаго камня и не имѣющей трубы. Шувалъ вѣчно даетъ угаръ, а потому обитатели землянки спятъ тяжело и неспокойно и поднимаются утромъ съ тяжелыми, больными головами.
Темно. День былъ очень неспокойный: огонь въ кучахъ "шалилъ" то-и-дѣло, и работники устали крѣпко. Однако, имъ не спится. Акимъ возится и поминутно кряхтитъ,-- у него болитъ поясница и ноютъ кости. У Семена не болитъ ничего, но ему мѣшаетъ спать забота: ему кажется, что кучи не дадутъ нужнаго количества угля, и съ него за "недосидъ" возьмутъ штрафъ.