"Великъ Аллахъ... и Магометъ -- пророкъ его",-- думаетъ Хайридинъ и опять, улыбаясь, смотритъ на яркое солнце, на синее небо... А потомъ опять переводитъ усталые глаза на гору, на которой, по словамъ преданія, пророкъ и бѣдный молились Аллаху. Гора очень крутая, и дѣйствительно, жирному человѣку никакъ нельзя на нее взойти. Вершина ея состоитъ только изъ скалъ, и на одной скалѣ есть ровная площадка, которую видно отсюда и на которой именно и молился пророкъ, какъ разсказывали старики.
Но когда здѣсь былъ пророкъ, склонъ горы а весь Волчій логъ были великолѣпно убраны могучимъ и прекраснымъ лѣсомъ, ради котораго, вѣроятно, пророкъ и выбралъ себѣ это мѣсто для отдыха... Хайридину жаль, жаль до боли, до слезъ, до щемящей сердце тоски, сгубленной красоты этого уголка, жаль оскорбленной святыни, и къ этой жалости еще другое чувство -- чувство личнаго оскорбленія, личной обиды. Магометъ, который обходитъ всю землю разъ въ тысячу лѣтъ, могъ вѣдь опять остановиться на отдыхъ въ этой долинѣ,-- понравилась же она ему при его прошломъ путешествіи... Но теперь онъ пройдетъ мимо нея -- что теперь хорошаго въ ней, обезображенной и оголенной?-- и какъ узнаешь, гдѣ онъ возляжетъ на отдыхъ?.. А еслибы былъ близко Магометъ,-- о! тогда бы онъ услышалъ жалобы правовѣрныхъ, и бѣднымъ стало бы лучше. Пришелъ бы къ нему Хайридинъ и сказалъ бы:
-- Пророкъ! Намъ, вѣрнымъ твоимъ, нельзя стало жить. У насъ отняли нашу землю, наши лѣса, и мы разорились. Ты, пророкъ, разсудилъ богатаго и бѣднаго. Разсуди и насъ, бѣдныхъ башкиръ, и...
И Хайридинъ разсказалъ бы пророку всю свою жизнь. Онъ разсказалъ бы, какъ обманомъ отняли у башкиръ землю и лѣсъ... Онъ это смутно помнитъ: помнитъ онъ только, какъ объѣзжали башкирскія деревни какіе-то "бояръ" на тройкахъ, собирали, сходы, поили башкиръ виномъ, давали имъ чай, сахаръ, товаръ. Народъ тогда сначала было удивлялся, откуда ему привалило такое счастье, и былъ немного смущенъ тѣмъ, что старосты ихъ деревень были засыпаны всевозможными подарками... Но потомъ, послѣ двухъ-недѣльной безпросыпной пирушки, башкиры уже не считали свое разгульное житье чѣмъ-то удивительнымъ, необыкновеннымъ, и привыкли къ нему. Чтобы угодить добрымъ "бояръ", они скакали передъ ними на лошадяхъ, боролись, пѣли имъ пѣсни, плясали; а когда "бояръ" попросили ихъ подписать какія-то бумаги, они съ легкимъ сердцемъ и безъ всякой боязни исполнили и эту ихъ просьбу. И "бояръ", уѣзжая, давали башкирамъ деньги, и башкиры благодарили Аллаха за нежданно привалившее имъ счастье. А потомъ... потомъ деньги всѣ вышли, въ лѣсахъ понастроены были новыя избушки, въ которыхъ поселились сердитые и нахальные люди. И оказалось нежданно-негаданно, что и лѣсъ, и землю башкиры продали ласковымъ "бояръ"... Они не могли больше сѣять хлѣбъ; не могли рубить себѣ дрова,-- и когда наступила холодная и голодная зима, они окончательно поняли причину странной ласковости "бояръ". Хайридинъ и сейчасъ дрожитъ отъ страха, вспоминая, что тогда было... Тогда у него умерла мать, а отца убили въ дракѣ. Дрались много: били старостъ и ихъ приспѣшниковъ, били другъ друга... и какъ били!.. Ходили жаловаться къ начальникамъ, къ царю, но... начальники держали руку богатыхъ "бояръ", а до царя ходоки не дошли... То было страшное время: изъ города приходили солдаты и стрѣляли въ башкиръ... Богаты были "бояръ" и все, что хотѣли, могли сдѣлать съ бѣдными башкирами. То было страшное время: иного перебили муллъ, подозрѣвая, что они подкуплены "бояръ" и неправильно молятся Аллаху...
И началась для башкиръ печальная жизнь. Въ деревняхъ остались только старухи, да маленькіе ребята, а всѣ взрослые разошлись по заводамъ, отыскивая работу. "Бояръ", видя, что они беззащитны и доведены до крайней нищеты, обидѣли ихъ и тутъ: заставляли дѣлать самую трудную работу и давали самую малую плату... И съ тѣхъ поръ пошелъ на убыль правовѣрный народъ... Пропали, вымерли, растаяли цѣлыя деревни,-- исчезла съ лица земли и родная деревня Хайридина.
Да, крѣпко обидѣли богатые "бояръ" бѣдныхъ башкиръ... Много принялъ отъ нихъ горя и обиды и бездомный Хайридинъ. Но ямъ мало того, что они отняли все у него, нѣтъ -- они еще, какъ побѣдители надъ побѣжденными, вѣчно издѣваются надъ нимъ, надъ тѣмъ, что онъ не русскій, а башкиръ. Его зовутъ только собакой, для него держатъ особую посуду, которую считаютъ поганой, надъ нимъ смѣются, оскорбляютъ и его самого, и его вѣру, и его народъ... Они отняли у него его жену: она у него простудилась, возя зимой съ мужемъ руду на заводъ, и заболѣла. Тогда русскіе силой взяли ее у Хайридина, утащили въ больницу и тамъ уморили... Хайридину казалось, что онъ не можетъ больше терпѣть, и что теперь пожалѣютъ его Аллахъ и Магометъ; но какъ онъ ни плакалъ, какъ ни молилъ Аллаха услышать его, Аллахъ не услышалъ... Тогда онъ и ходилъ въ Волчій логъ, на священное мѣсто. Это было зимой, морозною ночью. Хайридинъ проваливался въ глубокомъ снѣгу, плакалъ отъ горя и усталости, но все шелъ и шелъ по лѣсу, къ логу. Усталый, измученный, дошелъ онъ до него, и какъ онъ тогда молилъ Аллаха, молилъ Магомета!.. На и тутъ они не услышали его, потому что оба были высоко-высоко,-- тамъ, за чернымъ небомъ, за далекими звѣздами...
Хайридинъ хотѣлъ-было убить себя, но потомъ рѣшилъ подождать еще. Кто знаетъ, когда долженъ пройти по землѣ Магометъ, кто знаетъ, гдѣ онъ пройдетъ? А если онъ будетъ на землѣ и пройдетъ близко, онъ опять остановится въ Волчьемъ логу: лучше и удобнѣе ему не найти мѣага... Тогда онъ опять разсудитъ бѣднаго съ богатымъ... И эта надежда росла и крѣпла въ забитой душѣ Хайридина, и онъ рѣшилъ жить и ждать. Каждое новолуніе онъ съ тревожнымъ ожиданіемъ слѣдилъ, не остановится ли молодой мѣсяцъ на небѣ и не укажетъ ли такимъ образомъ мѣста, на которомъ отдыхаетъ пророкъ. Но шли недѣли, мѣсяцы и годы, а Магометъ не приходилъ... Много разъ Хайридинъ замѣнялъ испортившійся комъ крута, который онъ берегъ для подарка пророку,-- свѣжимъ, много истопталъ за это время сарыковъ, съѣлъ всѣ свои зубы, растерялъ волосы, а Магометъ не приходилъ...
Но жила въ сердцѣ Хайридина надежда, и его тоска не была безпросвѣтной... И эту надежду, которой только и жилъ бѣдный башкиръ, отняли теперь богатые...
Это было весной. Еще не сошелъ снѣгъ съ вершинъ горъ, еще не опушились лиственницы, какъ въ Волчій логъ пріѣхали русскіе. Ихъ была цѣлая толпа. Вечеромъ они пѣли пьяными голосами, ругались, играли на гармоникѣ и пьянствовали, а утромъ взяли топоры и пилы и... качались и со стономъ падали одно за другимъ священныя деревья. Черезъ недѣлю весь логъ былъ покрытъ ихъ трупами, а русскіе обрубали съ умирающихъ деревьевъ сучья, пилили ихъ стволы и выводили одну за другой неуклюжія и громадныя полѣнницы.
Съ того времени и появилась въ груди Хайридина эта тоска-змѣя, сжимающая его сердце своими холодными кольцами. Погасъ послѣдній лучъ надежды, и впереди была безпросвѣтная ночь. И не о чемъ стало больше думать... Хайридинъ ни о чемъ и не думалъ, а только -- когда его без о бразная тоска становилась невыносимой и грозила задушить его -- онъ бралъ свою дудку и пѣлъ. Это было больше по ночамъ: днемъ заглушала тоску тяжелая работа.