Ничего не думалъ Хайридинъ и тогда, когда осенью явился съ Семеномъ въ Волчій логъ жечь на уголь священныя деревья. Только вылъ какъ будто громче, чѣмъ всегда...
Но теперь, когда послѣ долгаго томительнаго ненастья опять выглянуло солнце, обогрѣло и обсушило его, и такъ ярко освѣтило картину опустошенія, въ немъ снова проснулась мысль: теперь больше не на что надѣяться, Аллахъ и Магометъ окончательно и безповоротно забыли его... И эта мысль, острая и злая, какъ тонкое, стальное лезвіе, проникла ему въ грудь, рвала и терзала его бѣдное старое сердце... И это было неизмѣримо мучительнѣе и ужаснѣе обычной тупой, давящей боли.
-----
Впрочемъ, это продолжалось недолго: острая боль мало-по малу утихла, мысль уснула и ее замѣнила, вытѣснила хорошо знакомая прежняя безпредметная тоска безъ образовъ, безъ думъ, безъ воспоминаній. И Хайридинъ не видѣлъ больше ни веселаго солнца, ни неба,-- онъ закачался изъ стороны въ сторону и запѣлъ гортаннымъ дивимъ голосомъ свою заунывную пѣсню.
Акимъ повернулся къ нему, насмѣшливо посмотрѣлъ ему въ лицо и сказалъ:
-- Ну, опять завылъ!.. Чего ты воешь? солнышко вѣдь. Какого рожна тебѣ еще надо?
Хайридинъ умолкъ, а Акимъ все продолжалъ смотрѣть на него презрительно и насмѣшливо.
-- Сказываютъ, будто въ этомъ логу вашъ собачій богъ, Магометъ, жилъ?..
-- Богъ -- Аллахъ, а Магометъ...
-- Дуракъ былъ этотъ вашъ упокойникъ Магометъ...