Мнѣ стало немного жутко отъ перспективы провести сутки въ Каратаевкѣ, но -- приходилось покориться суровому року, который въ образѣ хозяина безстрастно указывалъ закорузлымъ перстомъ на дверь "проѣзжающей". Я покорно вылѣзъ изъ тарантаса и направился въ избу. Тѣсная комната съ покривившимися стѣнами, съ мутными заплаканными окнами, съ низкимъ потолкомъ еще яснѣе и убѣдительнѣе подчеркнула мнѣ истину: "Отъ судьбы не уйдешь".
Мнѣ дали самоваръ. Онъ ворчалъ и шипѣлъ какъ-то ужъ очень недовольно и грустно, точно передавалъ мнѣ сдавленнымъ шопотомъ печальную исторію съ той-же тенденціей: "Отъ судьбы не уйдешь". Сколько разъ въ теченіе минувшаго лѣта я слышалъ эту фразу! Она звучала иной разъ злобой по адресу злодѣйки-судьбы по поводу только что свершившагося несчастія, то она была проникнута горькимъ сознаніемъ безпомощности и безсилія человѣка, то ее выставляли, какъ крѣпкій аргументъ противъ какого-либо смѣлаго начинанія. Она, эта фраза, здѣсь, въ этихъ горахъ, въ этихъ убогихъ деревенькахъ, вполнѣ понятна и объяснима: нельзя "горе мыкать, вѣкъ трудиться", чтобы, умирая нищимъ, не придти къ такому заключенію. "Но допустить возможность фразы еще не значитъ помириться съ нею", заключалъ я цѣпь мыслей, хотя въ глубинѣ души и чувствовалъ, что такое же убѣжденіе начинаетъ давить и меня самого, и тѣмъ сильнѣе, чѣмъ дольше я нахожусь въ темномъ царствѣ. "Мы побѣдимъ судьбу, мы общими усиліями просвѣтимъ темное царство, мы не падемъ духомъ", старался я подбодрить себя, а въ глубинѣ души вставали грозные призраки темныхъ препонъ для борьбы съ мрачнымъ наслѣдіемъ вѣковъ, и борьба казалась далеко превосходящей наши силы...
Мнѣ было тѣсно въ "проѣзжающей". Кривыя стѣны, низкій потодокъ давили мой умъ, но я зналъ, что если уничтожить эти стѣны, этотъ потолокъ -- его придавятъ высокія горы и низкое свинцовое небо. Развѣ можно жить подъ этимъ небомъ, подъ нависшими горами и быть свободнымъ духомъ?.. Нѣтъ, отъ судьбы не уйдешь...
Вдругъ, какъ бы въ отвѣтъ на мои думы, за перегородкой, отдѣляющей "проѣзжающую" отъ помѣщенія хозяевъ, раздался звенящій тоскливый звукъ. Какъ будто кто-то взялъ аккордъ на струнномъ инструментѣ. Я прислушался. Прозвучалъ новый аккордъ, сильнѣе и увѣреннѣе. Звуки напоминали звуки цитры, но были гораздо мягче, пѣвучѣе и какъ-то роднѣе. Они просились въ сердце, и казалось, что что-то въ груди отвѣчаетъ на вибраціи струнъ. Еще аккордъ, сильный и смѣлый, затѣмъ пауза, и вдругъ полилась тоскливая пѣвучая мелодія. Я не зналъ ея, но и она казалась мнѣ такою-же родною, какъ и отдѣльные звуки. Мной овладѣло странное чувство: мысль точно застыла, перешла въ тихую грусть безъ образовъ, безъ думъ. А мелодія лилась и лилась... Гдѣ я ее слышалъ? Почему она такъ близка мнѣ, такъ волнуетъ меня?..
Мелодія неожиданно оборвалась сильнымъ аккордомъ.
-- Ловко,-- сказалъ кто-то за перегородкой.
-- Ловко-то ловко,-- заговорилъ, судя по голосу, хозяинъ,-- а баринъ-то отдыхаетъ поди. Будить-то не гоже.
Я отворилъ дверь "проѣзжающей". Моимъ глазамъ представилась такая картина. Возлѣ стола, на скамейкѣ, въ центрѣ кружка слушателей сидѣлъ страннаго вида человѣкъ. Прежде всего онъ былъ чрезвычайно массивенъ,-- могучая фигура, широкія плечи, большая голова съ цѣлой копной всклокоченныхъ темно-рыжихъ волосъ. Одѣтъ онъ былъ не такъ, какъ одѣваются у насъ: широкій и длинный кафтанъ съ цвѣтнымъ узорчатымъ поясомъ дѣлалъ его похожимъ на дьякона или дьячка. Лица его не было видно: онъ наклонился надъ инструментомъ, лежавшимъ у него на колѣняхъ и съ виду напоминавшимъ цитру, и, повидимому, былъ занятъ его настройкой. Рядомъ съ нимъ лежалъ объемистый грязный мѣшокъ и такая же грязная истрепанная шапка.
Вокругъ этого, очевидно нездѣшняго, человѣка расположились полукругомъ слушатели. Прямо противъ него засѣдалъ хозяинъ, а на полу возлѣ ногъ музыканта пристроился мальчикъ лѣтъ десяти и, поднявъ голову вверхъ, съ любопытствомъ разсматривалъ его дюжую фигуру. Было тутъ еще человѣкъ пять постороннихъ.
-- Не спите? -- замѣтилъ меня хозяинъ.