Музыкантъ поднялъ голову. Его лицо совсѣмъ не соотвѣтствовало его медвѣжьей фигурѣ: оно было очень простодушно, глаза смотрѣли мягко, ласково и грустно. Нѣсколько секундъ онъ молча разсматривалъ меня, а потомъ всталъ и поклонился, взявъ свой инструментъ подъ мышки.
-- Многая вамъ лѣта,-- произнесъ онъ.
Голосъ у него былъ мягкій и задушевный и тоже не подходилъ ни къ его росту, ни къ внушительному сложенію. И въ голосѣ было что-то родное, наше, русское.
-- Не обезсудьте,-- прибавилъ онъ.-- Може стихеру послушать желаете?
-- Музыкантъ этто,-- вмѣшался въ разговоръ хозяинъ,-- по деревнямъ, значитъ, ходитъ, на гусляхъ играетъ и стихи поетъ. Сказитель, значитъ.
Я подошелъ ближе къ "сказителю". Тотъ посмотрѣлъ прямо мнѣ въ глаза и улыбнулся мягкой, необыкновенно привѣтливой улыбкой.
-- Прикажете сыграть? а може спѣть? а може...
-- Онъ всякую штуку могитъ,-- перебилъ опять хозяинъ,-- и духовное, и обнаковенное.
-- Ну, сыграйте что-нибудь,-- сказалъ я.
-- Вамъ на какой ладъ: на веселый или на протяжный?