-- Ну, хоть на протяжный.
"Сказитель" быстро сѣлъ на скамейку, бережно положилъ себѣ на колѣни гусли, потеръ руки о полы кафтана и не безъ торжественности возложилъ ихъ на струны. Опять прозвучалъ сначала неувѣренный аккордъ, затѣмъ аккордъ посильнѣе, и полилась грустная-грустная мелодія. Это была странная, но очень гармоничная смѣсь русскаго народнаго стиля (съ его переливами, переборами и замирающими окончаніями музыкальныхъ фразъ) съ чѣмъ-то совершенно чуждымъ, нерусскимъ.
Сначала выводили напѣвъ высокія ноты, трогательно и нѣжно жалуясь на что-то, а затѣмъ сочувственно подхватывали ихъ жалобы басовыя струны... Этого мотива я тоже никогда не слыхалъ, и онъ не казался мнѣ уже близкимъ и роднымъ.
Я слушалъ чудную, артистически выполняемую мелодію и съ удивленіемъ смотрѣлъ на "сказителя": неуклюжая, согбенная медвѣжья фигура, толстые закорузлые пальцы -- и эти нѣжные, трогательные звуки... Я посмотрѣлъ на его лицо; оно точно застыло и рѣшительно ничего не выражало.
А мелодія становилась все грустнѣй и грустнѣй. Еще жалобнѣе лепетали на непонятномъ языкѣ дѣтскіе голоса дискантовыхъ струнъ, еще страстнѣе отвѣчали на ихъ жалобы тихимъ, какъ будто сдерживаемымъ, ропотомъ басы. Въ этомъ ропотѣ звучали не однѣ только жалобы, но какъ будто прорывался и съ трудомъ сдерживаемый гнѣвъ. И вдругъ нѣжная медлительная мелодія смѣнилась бурными и гнѣвными протестующими аккордами. Переполнилась чаша, и нѣтъ силъ больше терпѣть -- и нѣтъ мѣста кроткимъ жалобамъ, когда дѣлается послѣдняя отчаянная попытка добыть себѣ счастье...
"Да онъ виртуозъ",-- подумалъ я.
Музыкантъ неожиданно оборвалъ свою пьесу.
Прошла минута молчанія. "Сказитель" сидѣлъ, опустивъ голову. Потомъ онъ взглянулъ на меня и опять улыбнулся. Его грустная улыбка удивительно гармонировала съ звуками гуслей, съ ихъ напѣвами.
-- Еврейскій стихъ... Плачъ на рѣкахъ Вавилонскихъ,-- сказалъ онъ,-- а теперь будетъ расейская старинная пѣсня.
Онъ положилъ руки на гусли и запѣлъ: