Онъ ушелъ. Я соорудилъ себѣ ложе и легъ, но долго не могъ уснуть: въ моихъ ушахъ звенѣли нѣжные звуки гуслей и мнѣ рисовалось ласковое лицо "сказителя". "Точно сонъ", думалъ я.
Утромъ меня разбудилъ громкій говоръ въ сосѣдней комнатѣ. Я прислушался. Ораторствовалъ "сказитель". Говорилъ онъ чрезвычайно громко и визгливо и былъ, повидимому, очень возбужденъ.
-- Ну, значитъ, напихалъ себѣ закрломы всякимъ добромъ,-- разсказывалъ "сказитель" -- и говоритъ своей душѣ: "Пей, ѣшь, Василиса"!
-- Василиса? -- перебиваетъ его голосъ хозяйки.
-- Душу евонную, значитъ, Василисой звали. Пей, говоритъ, Василиса, и ѣшь... Пей и ѣшь...
Пауза.
-- Ну? -- понукаетъ хозяйка.
-- Ну и прогнѣвилъ Господа: померъ. Ни къ чему и пришлось богачество. Для Господа надо богатѣть, для души, значитъ, а не для себя. Добрыя дѣла, значитъ, нужны, а не закромы. Такъ-то.
-- Водки-то ты для Господа что-ли нахлестался? -- насмѣшливл спрашиваетъ чей-то мужской голосъ.
-- Бѣсъ силенъ... Пріидоша ко Владиміру (когда, значитъ, онъ хотѣлъ язычество свое бросить и вѣру перемѣнить) сарацины, чтобы, значитъ, его въ свою сарацинскую вѣру переманить, и зѣло хвалиша своего Бога. И вопроси Владиміръ-князь: "А вино вы потребляете"? И рекоша: "Нѣту, бо нашею вѣрою строго воспрещено". И прогнѣвася Владиміръ зѣло и повелѣ прогнати тѣ сарацины въ три шеи, и возопи гласомъ веліимъ, и рече: "Идите отъ меня оглашенные, въ огонь вѣчный! Руси есть веселіе пити, не могимъ безъ эстого быти"!.. Такъ-то, добрый человѣкъ.