-- Скажите тамъ,-- опять горячо и торопливо заговорилъ старикъ,-- скажите, что насъ тутъ бьютъ... Я могу показать синяки... Вотъ они, вотъ... (онъ лихорадочно началъ снимать рубашку). Если съ нами такъ поступаютъ, что дѣлаютъ съ ними? (онъ показалъ на полъ). Скажите имъ, что они сами виноваты, что мы больны и не имѣютъ права насъ мучить... Скажите имъ...
Старикъ задыхался. Онъ рвалъ на себѣ рубашку, которой никакъ не могъ снять, и былъ въ крайнемъ возбужденіи.
Иванъ Тихонычъ кивнулъ служителямъ. Подошли двое дюжихъ мужиковъ, взяли старика подъ руки и, не смотря на отчаянное сопротивленіе, увели въ камеру -- къ великому удовольствію господина Птицина, который весь трясся отъ смѣха и махалъ руками.
-- Это въ самомъ дѣлѣ жестоко,-- вырвалось у меня.
-- Ни чорта вы не понимаете,-- сердито оборвалъ меня Иванъ Тихонычъ.-- Его нельзя оставить въ такомъ возбужденіи. Оно опасно и можетъ повести чортъ знаетъ къ чему... А тамъ онъ быстро успокоится... Пойдемте къ одиночкамъ,-- буркнулъ онъ въ заключеніе тономъ ниже, вспомнивъ, должно быть, о своей роли Виргилія. Онъ былъ очень раздраженъ.
Онъ сердито сунулъ ключъ въ скважину двери и сердито хлопнулъ ею.
-- Проходите...
-- А, новое лицо!-- встрѣтилъ меня ласковымъ и звонкимъ голосомъ обитатель камеры, полный субъектъ въ форменномъ чиновничьемъ сюртукѣ, съ полнымъ, немного отечнымъ лицомъ и бѣгающими маленькими глазками.-- Очень, радъ! очень радъ!
Онъ крѣпко трясъ мнѣ руку. Его рука, была влажна к пухла. Потомъ онъ поздоровался съ Иваномъ Тихонычемъ.
-- Послушайте, мнѣ кажется, меня можно и не держатъ, на запорѣ. Ей-Богу, я больше не убѣгу. Видите-ли,-- обернулся онъ ко мнѣ,-- я недавно пытался сбѣжать отсюда и прыгнулъ съ лѣстницы. Немножко ушибся. И поэтому меня теперь запираютъ... Ей-Богу, я больше не убѣгу!