А "надсмотрщикъ" приходилъ въ ярость и, казалось, готовъ былъ броситься на господина Птицына. Подошли служители; одинъ взялъ Птицына за воротъ его халата и легонько оттолкнулъ. Тотъ всплеснулъ руками и опять залился смѣхомъ.
-- Видѣли? видѣли?-- схватилъ, вдругъ меня за плечо какой-то больной.-- Видѣли, какъ тутъ обращаются съ больными? За шиворотъ! а?.. Это при васъ, при постороннемъ, а если бы вы знали, что тутъ дѣлается, когда мы остаемся одни...
Это былъ свѣжій и бодрый еще старикъ съ крупными и энергичными чертами лица. Его лобъ былъ гнѣвно наморщенъ, а въ глазахъ горѣло негодованіе.
-- Это ужасно!.. Здѣсь ихъ царство, куда никто не заглядываетъ, и гдѣ они безотвѣтны... Слушайте, вы человѣкъ посторонній,-- скажите тамъ, кому надо, скажите, что намъ невыносимо тутъ жить, что съ нами обращаются ужасно, что мы тутъ задыхаемся...
Подошелъ Иванъ Тихонычъ и, молча, слушалъ гнѣвную рѣчь старика.
-- Скажите тамъ, что среди сумасшедшихъ есть и здоровые, которыхъ насильно держатъ въ этой ямѣ. Вы представьте себѣ: вдругъ васъ взяли, скрутили и сюда... Да не на день, не на два, а на цѣлые мѣсяцы, годы, безъ надежды выбраться отсюда. Боже, какой ужасъ!... Какое они имѣютъ право распоряжаться моей свободной личностью, если я никому не вреденъ?.. Здѣсь сойдешь съ ума -- я чувствую, какъ моя голова трещитъ и рвется отъ дикихъ, сумасшедшихъ мыслей... Я чувствую, какъ надвигается мракъ...
Черты его лица были искажены, и въ голосѣ звенѣлъ смертельный страхъ.
-- Скажите имъ... Ну, пусть меня надо лѣчить... Но вѣдь я членъ ихъ же общества и если я боленъ, моя болѣзнь не мой грѣхъ, а общій, всего общества, стало быть, и ихъ грѣхъ... Скажите, что это безбожно, что это ужасно... У меня разорвется сердце отъ тоски... Скажите тамъ, что здѣсь мучаютъ меня, мучаютъ насъ всѣхъ, несчастныхъ и больныхъ... Спросите ихъ, за что, за что... О, если бъ я не былъ одинокъ!..
Старикъ зарыдалъ. Онъ сердито оттолкнулъ отъ себя Ивана Тихоныча, который лѣзъ къ нему съ своимъ обычнымъ:
-- Успокойтесь... успокойтесь... вамъ нельзя волноваться...