-- Давно... Второй годъ.
-- Служу вѣрой и правдой,-- продолжалъ больной,-- но мнѣ чрезвычайно неаккуратно платятъ жалованіе. Вотъ она, казенная-то служба!... Сегодня опять не принесли?
-- Принесъ.
Иванъ Тихонычъ далъ ему папироску.
-- Давно бы такъ,-- сказалъ больной, съ довольнымъ видомъ принимая "жалованье".-- Собственно и самъ Иванъ Тихонычъ,-- зашепталъ онъ мнѣ, когда тотъ отошелъ,-- тоже сумасшедшій и тоже у меня подъ надзоромъ. Я съ нимъ ласковъ, хотя вѣдь онъ корчитъ изъ себя начальство. Ты тутъ что торчишь?-- крикнулъ онъ вдругъ на низенькаго и плюгаваго человѣка въ халатѣ и колпакѣ, стоявшаго рядомъ и заливавшагося чуть слышнымъ, но чрезвычайно веселымъ смѣшкомъ. Онъ съ достоинствомъ выпятилъ свою куриную грудь и гордо отвѣтилъ "надсмотрщику":
-- Не буянить!.. Не то служителей кликну... Господинъ Птицынъ,-- отрекомендовался онъ мнѣ.
Это была чрезвычайно жалкая и отвратительная фигурка: птичье лицо съ неопрятной бороденкой, колючіе глаза и убогій ростъ. Онъ смотрѣлъ мнѣ въ глаза и вдругъ опять залился своимъ противнымъ смѣшкомъ:
-- Хи-хи-хи... И вы въ нашу компанію?... Хи-хи-хи...
Потомъ онъ перевелъ глаза на "надсмотрщика" -- и даже закашлялся отъ смѣха:
-- Сумасшедшій... а рыло... гнетъ... Куда те!.. Надсмотрщикъ!.. Хи-хи-хи...