(Из воспоминаний его слушателя)
Неряшливые, извилистые коридоры "нового" здания Московского университета полны гула и движения. Лекция только что кончилась, и студенты, высыпав из аудитории, толпятся за неимением каких-либо свободных помещений для рекреации, тут же в коридорах. Вот группа филологов о чем-то спорит оживленно, вот длинной вереницей направляются курильщики в душную курилку, вот несколько математиков, выхватив карандаши, тут же на крашеной известью стене выводят какую-то сложную формулу. Шум стоит изрядный.
Вдруг этот гул толпы покрывается треском аплодисментов. Строжайше запрещавшиеся в то время рукоплескания несутся откуда-то сверху и падают вниз сквозь широкие пролеты старинной чугунной лестницы. Шум наверху приближается, и вдруг на лестницу высыпает толпа студентов, окружая высокого черноволосого человека в форменном синеватом вице-мундире, с некрасивым, но в высшей степени умным и выразительным лицом. Покачивая портфелем, который он держит за верхний угол, человек в вице-мундире как-то плечом, словно робея, торопливо пробирается сквозь толпу окружающих его студентов, едва успевая отвечать на их вопросы. На пороге профессорской комнаты он останавливается, широко раскрывает свои черные, блестящие, как у лихорадочного больного, глаза, прикрытые очками, и, дав студентам просимые ими указания, с каким-то озабоченным видом скрывается за дверью.
То знаменитый профессор русской истории Василий Осипович Ключевский.
Потолкавшись в коридорах и поделившись впечатлениями, студенты, в ожидании дальнейших лекций, начинают разбредаться по аудиториям. Особенно густой поток их направляется по лестнице к той аудитории, где Ключевский должен прочесть свою вторую лекцию. У дверей ее уже стоит педель, пропускающий в нее по билетам только тех, кто записался на курс русской истории. Но студенты напирают силой, педель не в состоянии проконтролировать все билеты, и толпа вваливается в аудиторию.
Одна из обширных аудиторий "нового" здания университета набита битком. Тут не только историки, но и математики, естественники, юристы, не только первокурсники в новеньких с иголочки мундирах, но и кончающие курс студенты -- последние могикане, которым разрешено было по введении устава 1884 года донашивать свое штатское платье.
Вдруг вся аудитория поднимается, как один человек: к кафедре быстрыми шагами, но так же, плечом вперед, подходит Ключевский. Он не поднимается сразу на кафедру, а начинает лекцию, стоя внизу и держась за нее рукой. Лицо его вдруг сморщивается, глаза суживаются в щелку, из которых падает на студентов острый, как бы испытующий взор. "Я окончил изображение порядка, установившегося на Руси в XII веке,-- раздается не громкий, но до всех доходящий басок.-- Теперь я должен обратиться к более глубокой, более скрытой от глаз наблюдателя сфере жизни -- к гражданскому правопорядку".
И, произнося эту вступительную фразу, профессор, как бы незаметно для самого себя, поднимается со ступеньки на ступеньку. Вот он, наконец, достиг кафедры и, облокотившись на нее левой рукой, стоя начинает дальнейшее изложение прожитой жизни старой Руси, лишь изредка взглядывая в лежащий перед ним листок.
Четверть века прошло с тех пор, как я имел счастье слышать лекции этого замечательного ученого. Много с тех пор приходилось мне видеть лекторов, не исключая и таких, которые считаются специалистами в искусстве чтения, но такого, как Ключевский, я никогда уже не слыхивал. У Ключевского были не лекций, а вдохновенные импровизации (так, по крайней мере, казалось со стороны). Ключевский был настоящим художником слова, быть может, бессознательным артистом, который глубоко переживал все то, о чем он говорил, и отражал эти переживания на своем некрасивом, дьячковского типа лице. Вот это лицо приняло строгое, холодное выражение. Голос звучит ровно и покойно. Профессор излагает вещь очень сухую -- систему поборов, которою был опутан простой человек в Московской Руси. "Русский человек,-- говорит Ключевский, -- мог беспошлинно только родиться и умереть". Вдруг в его глазах зажигается веселый огонек, редкая бородка, растущая на острие подбородка, вздрагивает, как бы от внутреннего смеха, и с уст срывается добродушная насмешка. "Это была, конечно, финансовая непоследовательность, исправленная, впрочем, духовенством". То и дело это крайне подвижное лицо принимает ироническое выражение, глаза сощуриваются, и по аудитории пронесется какой-нибудь меткий сарказм, вызывая невольный смех на всех скамьях.
В течение одной и той же лекции лицо и тон Ключевского беспрестанно менялись в зависимости от того, что он говорил. Эта мимика и голос до такой степени врезывались в память, что слушатели уносили в памяти всю лекцию, хотя иногда вопрос разбирался очень сложный.