В зависимости от материала, иногда у него вся лекция была выдержана в одном, так сказать, настроении. Что такое, как не сплошной сарказм, например, его лекция о Петре III, где так и слышится голос бытового русского человека, оскорбленного появлением этого случайного гостя русского престола? "В лице своем он (Петр III),-- говорил профессор,-- совмещал двух великих врагов XVIII века: он был внук сестры Карла XII и сын дочери Петра Великого. Такое капризное происхождение грозило ему опасностью со временем сесть за раз на двух престолах: на шведском и на русском. Сначала его готовили к первому и для этого заставляли усердно учить латинскую грамматику, шведский язык, лютеранский катехизис. В Петербурге он бросил латинскую грамматику и лютеранский катехизис и начал прилежно учиться русскому языку и православному катехизису. Перемена системы воспитания и внешней обстановки разрушительно подействовала на его от природы не бойкие способности. Его учили стольким разнообразным предметам, внушали столько различных понятий, что он кончил тем, что не научился ничему и не приобрел никаких твердых понятий" -- так начинается эта блестящая характеристика.
У Ключевского внешняя форма лекции всегда была в строгом соответствии с ее внутренним содержанием и, например, хаос и бестолковщина Елизаветинского времени внешним образом воплощены у него в ряд самых неожиданных и непредвиденных противоположений, антитез, на которых построена вся лекция. "Елизавета,-- говорил Ключевский,-- была веселая и набожная царица: от вечерни ездила на бал, а с бала к заутрене. Вечно вздыхая по иноческой жизни, она оставила после себя гардероб в несколько тысяч платьев. Она имела огромное влияние на судьбу Западной Европы и умерла с убеждением, что в Америку можно попасть сухим путем. Даже невежественных современников своих она поражала недостаточностью своего образования и основала первый в России университет. Она била по щекам своих фрейлин и во все царствование не отрубила голову ни одному преступнику".
Но о чем бы ни говорил профессор своим слушателям, в его словах всегда звучал один лейтмотив, который красной нитью проходит по всем его рукописным и печатным курсам -- это чувство гражданского долга перед родиной, врожденное и воспитанное в Ключевском общественным движением шестидесятых годов. Чем ближе подходил он в своем изложении к нашему времени, тем громче звучал у него этот мотив, пока в конце курса не завершался таким аккордом: "Вы должны,-- говорил профессор, напутствуя своих слушателей на практическую работу,-- вы должны прежде всего приняться работать своим умом вместо пассивного усвоения плодов чужого ума. Эта работа должна направиться на проверку усвоенных вами чужих идей и внимательное изучение русской действительности. Поколение, которое воспитывалось под влиянием реформ Александра II, до боли чувствовало настоятельность разрешения той и другой задачи, но надо признаться, что это поколение, к которому принадлежит и говорящий, доселе плохо разрешало свои задачи, и, надо думать, сойдет с поприща, не разрешивши их, но оно сойдет с уверенностью, что вы и те, которых вы будете воспитывать, разрешите их за нас".
Все слышавшие этот завет учителя, наверно, помнят тот чисто юношеский жар, тот подъем чувств, с которым он обращал к ним свои последние слова.
Под свежим впечатлением утраты Ключевского пытался я охарактеризовать неподражаемого лектора. Мне было бы весьма прискорбно, если бы кто-нибудь из прочитавших эти строки вообразил себе Ключевского каким-то трибуном, старавшимся действовать с кафедры лишь на молодую восприимчивость. Одно время такое фальшивое представление было в большой моде. Нет, Ключевский был прежде всего настоящий и крупный ученый. От него, так сказать, веяло строгой наукой. Достаточно было прослушать одну лекцию Ключевского, чтобы устранить в себе всякое сомнение в том, действительно ли история наука, а не простое описание давно совершившихся событий. Перед слушателями не только проходили прошлые факты, но обнажался, так сказать, стихийный процесс роста русского народа и его государственных форм. Слушая Ключевского, трудно было отделаться от само собой возникавшей мысли: да, это было именно так и иначе быть не могло.
Кончая свои воспоминания, я хотел бы добавить два слова о Ключевском вне университета.
В. О. Ключевский вел жизнь весьма уединенную, всецело посвященную любимой им науке. Студенты к нему не ходили. Может быть, это происходило от того, что у администрации Ключевский давно был на дурном счету, и положение его ухудшилось бы еще более, если бы к нему потянулись толпы паломников. Другой причиной было нежелание пускать посторонних в свою ученую лабораторию.
Вернувшись из Абас-Тумана, куда он был приглашен читать лекции покойному великому князю Георгию Александровичу1, Ключевский купил для себя в конце города, в Замоскворечье, небольшой дом-особняк с большим липовым садом и последние годы жил в уединении, работая над своими курсами.
Мир праху твоему, незабвенный учитель!