Наша юность стоитъ уже далеко позади насъ, современные юноши живутъ на нашихъ глазахъ. Да, дорогіе юноши, мы забавлялись игрушками, мы шалили и мало занимались дѣломъ, т. е. непосредственнымъ своимъ дѣломъ -- наукой; мы были чужды многихъ вопросовъ, которые поглощаютъ вашу жизнь; мы мало жили умомъ, а больше чувствомъ. Да, правда, повторяемъ -- правда. Но говорю вамъ искренно, какъ можетъ говорить человѣкъ на закатѣ дней своихъ, что мы не отдадимъ своей юности за вашу. Мы не возьмемъ вашихъ думъ, вашихъ стремленій, заставляющихъ склонять голову предъ дѣйствительностью, убивающихъ свѣжесть и поэзію жизни, перерождающихъ васъ, двадцатилѣтнихъ, въ старцевъ, для которыхъ нѣтъ идеаловъ, разбитыхъ вами безпощадно тогда, когда только и можно жить идеалами; не возьмемъ всего этого, вамъ принадлежащаго, за свои пѣсни, за свои чудныя ночи, за свою свѣжесть, за свои чистыя, золотыя мечты, за свою поэзію. Вы, въ 17, 20 лѣтъ жизни нерѣдко разрѣшаете накипѣвшіе на днѣ вашихъ душъ вопросы и задачи выстрѣломъ въ лобъ, а мы въ ваши годы жили всѣми малѣйшими фибрами тѣла и души; мы хватались за жизнь всѣми своими чувствами, дорожили жизнью, ибо видѣли въ ней не мученіе, а высокое наслажденіе. Рѣшайте сами: мы ли, юноши 40-хъ годовъ, жили, или вы, современные юноши, живете болѣе согласно съ закономъ природы, въ которой есть свои весна, лѣто, осень, зима! Мы были въ свое время молоды и теперь, въ свое время, старики; мы спасли, хотя и не цѣлые, а все-таки остатки нашихъ идеаловъ; мы, на закатѣ дней, оглядываемся на свѣтлую полосу юношеской жизни и находимъ въ этой свѣтлой полосѣ утѣшеніе среди переживаемыхъ невзгодъ и всяческихъ душевныхъ страданій. Но гдѣ ваше утѣшеніе, которое понадобится вамъ въ будущемъ? Гдѣ у васъ эта свѣтлая полоса, о которой и теперь мы вспоминаемъ съ радостной улыбкой?
Часто встаютъ въ воспоминаніи образы и сцены. Ты, нашъ маленькій, подвижной, какъ ртуть, товарищъ, во весь ростъ рисуешься предъ моимъ умственнымъ взоромъ. Я вижу тебя, слышу твой дѣтски-чистый смѣхъ въ то время, когда наступаетъ твоя очередь надѣть единственный нашъ сюртукъ, ибо остальные три сюртука, принадлежавшіе мнѣ и товарищамъ, уже давно заложены; вижу, какъ ты дѣлишь полученные отъ бѣдняка-отца 10 рублей и съ истиннымъ наслажденіемъ отдаешь ихъ въ общую артель, незнавшую словъ: мое и твое.
Вижу и тебя, вѣчный шутникъ и каламбуристъ, какъ ты, съ какой-то торжественностью разставляешь силки на окнѣ и съ трепетомъ ждешь, забывая все и всѣхъ на свѣтѣ, но помня лишь о томъ, что у всѣхъ насъ 12 копѣекъ капитала; ждешь прилета голубей, чтобы поймать ихъ и сварить супъ, изжарить жаркое. Наконецъ голуби пойманы, супъ и жаркое готовы, и мы уничтожаемъ ихъ съ наслажденіемъ молодости, съ наслажденіемъ, непонятнымъ даже богачу за его роскошнымъ обѣдомъ. Помню покупки чаю, сахару на какія-нибудь 15 копѣекъ; помню холодъ отъ нетопленныхъ печей и, наконецъ, какъ теперь вижу наше торжественное шествіе изъ квартиры по приглашенію хозяина, съ единственной собственностью -- исторической этажеркой,-- хозяина, просившаго не о деньгахъ, но лишь объ одномъ, чтобы мы съ миромъ отправились отъ него и обрѣли бы себѣ другое пристанище. Помню и тебя, Коля, торжественно выступающаго въ этомъ шествіи въ женской кацавейкѣ, за неимѣніемъ шинели и въ студенческой шапкѣ, ухарски загнутой на бокъ; помню и приходъ нашъ на квартиру къ товарищу, котораго мы застали лежавшимъ въ темнотѣ за неимѣніемъ свѣчей, вслѣдствіе чего съ нетерпѣніемъ ждали дневного свѣта, появленія той свѣчи, которая одинаково свѣтитъ и бѣднымъ, и богатымъ. Помню всѣхъ васъ, дорогихъ братьевъ, готовыхъ отдать послѣднюю рубашку товарищу, сердечно отзывавшихся на всякое чужое горе и страданіе. Привѣтъ живымъ изъ васъ, миръ и покой лежащимъ въ могилахъ! Васъ послѣднихъ мы до сей поры поминаемъ въ нашей завѣтной пѣснѣ:
Умчится-ль кто изъ дружескаго круга
Харона быстрою ладьей,
Товарищи, поплачемъ въ память друга,
Да мирно спитъ онъ подъ землей!
Слезы смѣшаемъ съ кипучимъ виномъ,
Пусть непробуднымъ почіетъ онъ сномъ!
Но въ то далекое время мысль о смерти не долго тяготѣла надъ нашими молодыми душами. Жизнь юная и горячая брала свое. Мы пѣли: