"Думаетъ студентикъ: дать развѣ хорошаго туза будочнику, а товарищъ и я убѣжимъ. Ну, что, господа, еслибы онъ далъ туза будочнику, что онъ совершилъ бы? Онъ совершилъ бы преступленіе противъ власти, не смотря на то, что будочникъ послѣдняя спица въ колесницѣ, ибо ниже будочника нѣтъ власти, но въ его лицѣ хотя и маленькая, все-таки оскорблена власть, а оскорбленная власть требуетъ наказанія виновному".
Таковъ былъ невинный характеръ лекцій Петра Николаевича, котораго зналъ весь университетъ и къ которому мы относились съ любовью за его мягкость и съ уваженіемъ за его фактическія свѣдѣнія, не смотря на то, что эти свѣдѣнія доставляли намъ по преимуществу веселые часы. Былъ у насъ очень умный, высоко образованный и ученый профессоръ, но не хватало человѣческихъ силъ живой, горячей молодости помириться и выносить его убійственно сухое, до послѣдней степени однообразное преподаваніе. Гнуситъ, тянетъ чтеніе, не измѣняя голоса ни на одну ноту. На экзаменахъ мы его страшно боялись, ибо онъ требовалъ самой строгой точности въ отвѣтахъ, самаго отчетливаго пониманія всего имъ прочитаннаго. Объ его точности и необыкновенной, чисто юридической опредѣленности въ тѣхъ или другихъ юридическихъ положеніяхъ, ходила масса анекдотовъ, очень потѣшныхъ, конечно выдуманныхъ студентами.
Къ декабрю мѣсяцу моя корпоративная жизнь вошла въ полный фазъ своего развитія. Утро, въ большинствѣ случаевъ, посвящалось фехтбоденамъ (уроки фехтованія), на которыхъ старые студенты и хорошіе бойцы на эспадонахъ, учили молодыхъ. По отношенію къ намъ, фуксамъ, эту обязанность учителя исполнялъ нашъ начальникъ -- фуксольдерманъ. Иногда крѣпко доставалось на этихъ фехтбоденахъ: исполосуютъ такъ, что помнишь нѣсколько недѣль. Но такіе уроки принесли не мало и пользы для насъ: они были хорошей гимнастикой, которой въ наше время такъ мало давали педагогическаго значенія, и научили насъ хорошо владѣть оружіемъ, которымъ, смѣк" думать, и теперь съумѣю защититься; для товарищей же, поступившихъ, по выходѣ изъ университета, въ военную службу, они оказались и очень, очень пригодными, что мнѣ удавалось слышать отъ нихъ, самихъ. Во всякомъ случаѣ, эти уроки полезно занимали наше время, котораго, за рѣдкими хожденіями на лекціи, у насъ было вдоволь.
Какъ фуксъ, я обязанъ былъ на кнейпахъ, комерсахъ исполнять приказанія старшихъ студентовъ-бурсаковъ или буршей: долженъ былъ набивать имъ трубки, наливать вино, исполнять различныя порученія по дѣламъ корпораціи. По частнымъ своимъ дѣламъ буршъ не имѣлъ ни малѣйшаго права распоряжаться фуксомъ. Еслибы вы, читатель, знали, съ какимъ, не только удовольствіемъ, но даже наслажденіемъ исполнялись всѣ эти порученія и приказанія! Бывало ногъ не слышишь подъ собой, когда бѣжишь куда бы то ни было по распоряженію бурша. Бурши были простые и, такъ называемые, коръ-бурши. Послѣдніе стояли выше, ибо они, по приговору конвента, обусловленному большинствомъ голосовъ, получали право носить цвѣтную фуражку, состоявшую изъ русскихъ цвѣтовъ: бѣлаго, оранжеваго и чернаго. Сколько помню -- самая фуражка оранжевая, околышекъ бѣлый, крестъ на фуражкѣ черный. Цвѣтныя фуражки носились иными постоянно, но конечно подъ чахломъ обыкновенной студенческой фуражки, что нерѣдко соединялось съ большимъ рискомъ, еслибы чахолъ случайно слетѣлъ и такимъ образомъ открылъ бы цвѣтную фуражку, ибо начальство видѣло въ. нашихъ корпораціяхъ Богъ знаетъ какіе ужасы, между тѣмъ какъ въ существѣ и корпораціи и всѣ нѣмецкія штуки были самой невинной забавой. Необходимо замѣтить, что при назначеніи въ коръ-бурши принимались въ соображеніе исключительно душевныя свойства студента, его честныя правила и незамаранная никакимъ пятномъ жизнь. Случалось, что нѣкоторымъ по три раза отказывали въ цвѣтахъ, а нѣкоторые съ тѣмъ и вышли, что не добились ихъ. Чисто бурсацкія свойства -- способность много пить, гулять, хорошо драться на фехтбоденахъ не играли при этомъ ни малѣйшей роли. Нерѣдко студенты самые скромные, умѣренные во всѣхъ удовольствіяхъ, не умѣвшіе взять зспадона въ руки, получали цвѣта, какъ говорилось на нашемъ языкѣ, и именно за свою твердую волю, ясно обозначившуюся честную природу, за свое умственное вліяніе на другихъ. Въ этомъ отношеніи наша корпорація, хотя и устроенная на нѣмецкій ладъ, составляла рѣзкое отличіе отъ нѣмецкихъ корпорацій, въ которыхъ первыми буршами по преимуществу бываютъ первые пѣтухи на попойкахъ и дуэляхъ. Въ своемъ подражаніи нѣмцамъ мы не дошли ни до Bier-Orden, ни до Bier-Taufe (пивное крещеніе), совершающихся въ германскихъ университетахъ надъ молодыми студентами-фуксами. Не имѣли у себя и Bier-König'а (пивнаго короля). Въ германскихъ университетахъ студентъ, отличающійся любовью къ дуэлямъ и питью, получаетъ отъ Bier-Staat'а кресты, звѣзды изъ фольги или стекла, и самый главный орденъ -- большое изображеніе пивной кружки, которое посреди всѣхъ другихъ орденовъ, красуется на цвѣтной лентѣ. Такія потѣхи конечно не могли отвѣтить нашимъ стремленіямъ и нашимъ взглядамъ на веселую жизнь. Нѣтъ такого русскаго человѣка, который могъ бы съ увлеченіемъ и долго отдаваться различнымъ мелочнымъ формальностямъ, столь дорогимъ для нѣмцевъ. Въ этомъ случаѣ весь вопросъ въ природѣ той и другой національности.
Не пройду молчаніемъ также обстоятельство большой важности, доказывающаго, что товарищество, не смотря на свою молодость, является необыкновенно вѣрнымъ судьей въ опредѣленіи степени развитія добрыхъ и честныхъ душевныхъ свойствъ того или другаго юноши. Искренно говорю, что я не видывалъ суда болѣе вѣрнаго, болѣе безпристрастнаго, какъ упомянутые выборы въ нашемъ конвентѣ: бывало при выборѣ не можешь дать себѣ отчета вполнѣ яснаго и опредѣленнаго о душевныхъ свойствахъ того или другаго товарища, но рука невольно пишетъ несогласіе, котораго, еслибы потребовала доказательствъ, никакими данными оправдать былъ бы не въ силахъ, а все-таки внутреннее чутье говоритъ, что такой-то не долженъ получить цвѣтовъ. Впослѣдствіи, въ жизни, это безсознательное движеніе, это чутье находили полное оправданіе. Вѣроятно молодость, если и не имѣетъ опыта, то имѣетъ особенную силу, заключающуюся въ множествѣ добрыхъ задатковъ, могущихъ поспорить съ опытомъ жизни и логикой.
Точно также и фуксы раздѣлялись на коръ-фуксовъ и простыхъ фуксовъ и точно также въ коръ-фуксы назначались по выбору конвента. Въ концѣ года и я удостоился этой чести.
Какъ коръ-фуксы, такъ и простые фуксы посвящались въ эти званія особеннымъ образомъ, который могъ имѣть мѣсто только на комерсѣ, т. е. на большомъ торжествѣ. Обрядъ этотъ заключался въ слѣдующемъ: вновь посвящаемый (если коръ-фуксъ, то въ цвѣтной шапкѣ, если не коръ-фуксъ, то въ простой студенческой) входилъ въ кругъстарыхъ студентовъ, держа въ одной рукѣ эспадонъ и пѣлъ:
Мечъ, что блещешь предо мною
Неизмѣнчивымъ клинкомъ,
Шапку я колю тобою,