Намъ были не чужды многіе общественные интересы, но стремленіе къ нимъ и вообще къ анализу явленій жизни и природы мы пріобрѣтали, какъ я уже замѣтилъ, въ шинельной, на своихъ частныхъ бесѣдахъ и въ своихъ кружкахъ. Бывали вечера, когда мы проговаривали за полночь, довольствуясь однимъ чаемъ, что, впрочемъ, (amicus Plato, amicus Cicero, sed vero magis amicus veritas {Другъ -- Платонъ, другъ -- Цицеронъ, но дороже всего правда.}), въ большинствѣ случаевъ, происходило отъ неимѣнія денегъ, которыя текли у насъ, какъ вода, т. е. я говорю объ отсутствіи вина во время бесѣдъ. Впрочемъ, бесѣды живыя, задушевныя, дававшія толчки нашему умственному развитію, шли горячо и за виномъ, и безъ вина. Конечно, въ этихъ бесѣдахъ и кружкахъ господствовали отдѣльныя личности, дававшія толчки умственной дѣятельности менѣе умственно развитыхъ юношей.
Иные споры и пренія длились цѣлые мѣсяцы, и могущественное вліяніе ихъ на нашъ умственный ростъ не могло подлежать ни малѣйшему сомнѣнію. Замѣчу также, что изъ общественныхъ вопросовъ насъ мало интересовали вопросы политическаго характера, ибо условія жизни были совершенно другія. Говорю искренно, что впослѣдствіи мы были очень благодарны подобному малому сочувствію въ упомянутымъ вопросамъ, ибо поняли, что развитіе наше въ этомъ отношеніи шло хотя и медленно, но вѣрнѣе и безъ всякихъ увлеченій. Много содѣйствовала такому отношенію и корпоративная жизнь, которая съ своими комерсами, фехтбоденами, конвентами брала много времени, направляя наши чувства и стремленія по преимуществу къ радостямъ и наслажденію.
Мы, юристы, время отъ времени, для потѣхи, для разнообразія, заходили на лекціи къ профессору одного права, большому законнику и большому оригиналу, но который былъ не въ силахъ толкомъ распорядиться массой своихъ знаній.
Въ его фигурѣ, въ движеніяхъ, въ его своеобразной манерѣ читать лекціи было то, что вносило хотя какое нибудь разнообразіе въ скучное и мертвое чтеніе лекцій большинства нашихъ профессоровъ.
Придешь, бывало, въ шинельную и поджидаешь пріятелей, товарищей. За однимъ является другой, за другимъ третій. Всѣ сидятъ и курятъ около Василія. До обѣда еще далеко, утро, что дѣлать? Вечеромъ гдѣ нибудь соберемся, но что дѣлать теперь, въ полдень?
-- Господа! скажетъ кто нибудь, не пойти ли къ Петру Николаевичу? онъ теперь читаетъ. Говорятъ въ послѣдній ризъ вся аудиторія такъ и покатывалась со смѣху.
-- Идемте, отчего не пойти, отвѣчаютъ другіе. Вѣдь все равно -- тоска смертная.
Гурьбой, человѣкъ въ 5, 6, а иногда и до десятка, мы отправляемся къ Петру Николаевичу и натыкаемся на лекцію въ родѣ слѣдующей:
"Знаете ли вы, господа, что такое власть, какъ понятіе юридическое, на которомъ строится весь порядокъ, вся жизнь государства? Вы скажете: знаемъ, Петръ Николаевичъ, знаемъ и безъ твоихъ толкованій. А я вамъ скажу: нѣтъ, не знаете, никакого понятія не имѣете. Представимъ себѣ, что будочникъ ведетъ въ университетъ студентика, который гдѣ нибудь подгулялъ и учинилъ какое ни на есть нарушеніе закона. Студентикъ впереди, будочникъ за нимъ. Идетъ имъ на встрѣчу другой студентикъ, конечно не ко мнѣ на лекцію, а для прогулки, напримѣръ, на Петровскій островъ"...
Само собой понятно, что въ аудиторіи раздается гомерическій хохотъ, по окончаніи котораго Петръ Николаевичъ продолжаетъ: