Говоря такъ подробно объ Испагани, нельзя не сказать нѣсколькихъ словъ объ ея окрестностяхъ. Онѣ гораздо лучше самого города, который въ общемъ, кромѣ Чагаръ-Бага и площади Мейданэша, представляетъ груду глины, скрываемую садами, которыхъ по окраинамъ города имѣется достаточно. Испаганская равнина считается одной изъ плодороднѣйшихъ въ Персіи: кромѣ фруктовъ и плодовъ, на ней хорошо родится табакъ, хлопчатникъ, клещевина, марена, шафранъ и, кромѣ того, ячмень и пшеница. Испаганскій виноградъ неваженъ и гораздо хуже по своему качеству, чѣмъ ширазскій: это видно и на винахъ: ширазское несравненно выше испаганскаго. Всѣ ноля, какъ и самый городъ, орошаются рѣкою Зендэрудомъ, единственнымъ виновникомъ существованія Испагани, и нѣсколькими источниками, проведенными съ горъ, обрамляющихъ равнину съ двухъ сторонъ и придающихъ окрестностямъ ея особенно интересный и живописный видъ. Прибавьте еще къ этому многочисленныя голубятни, разбросанныя тамъ и сямъ, и видъ будетъ прелестный. Эти голубятни имѣютъ видъ громадныхъ цилиндрическихъ башенъ, въ которыхъ сотнями тысячъ разводятъ голубей нарочно для удобренія полей; такой способъ полученія удобренія весьма практикуется въ Персіи, какъ единственно самый надежный, за неимѣніемъ богатыхъ пастбищъ и стадъ. По другую сторону Зендэруда есть какъ бы предмѣстье Испагани, это -- Джульфа, населенная исключительно армянами и европейцами, самымъ трудолюбивымъ элементомъ въ Испагани. Здѣсь есть армянская церковь съ армянскимъ епископомъ, множество садовъ и совершенно европейскій образъ жизни, хотя внѣшность домовъ и улицъ ничѣмъ не отличается отъ персидскихъ ни архитектурой, ни чистотой. Благодаря Зеллэ-султану, армяне находятся въ привиллегированномъ положеніи. Ихъ торговля находится въ самой Испагани, куда они пріѣзжаютъ днемъ, а часамъ къ 7--8 вечера возвращаются въ свою Джульфу.

Въ заключеніе моего письма объ Испагани я хочу сказать нѣсколько словъ о персидскомъ искусствѣ, т. е. объ архитектурѣ, живописи и музыкѣ, такъ какъ ваяніе совершенно неизвѣстно персіянамъ. Мы привыкли ожидать отъ архитектуры чего-то грандіознаго, импонирующаго на наше зрѣніе и на наши нервы.

Въ персидской архитектурѣ это совершенно отсутствуетъ: она не отличается вышиной и поражаетъ васъ не смѣлостью выполненія плана, а мелкой отдѣлкой внутри въ видѣ сталактитовыхъ потолковъ изъ зеркальныхъ кусочковъ, или вызолоченныхъ и расписанныхъ красками сталактитовъ, мелкихъ лѣпныхъ рисунковъ на потолкѣ, стѣнахъ и окнахъ, или въ видѣ рамъ съ разноцвѣтными стеклышками. Въ этомъ выразился весь характеръ персіянъ: ничего величаваго, смѣлаго, независимаго, безконечное множество изгибовъ при небольшомъ количествѣ основныхъ качествъ души. Уничтожьте сталактитовыя углубленія въ потолкахъ и лѣпныя украшенія на стѣнахъ и окнахъ -- и ничего не останется, кромѣ неуютныхъ комнатъ, лишенныхъ самыхъ обыкновенныхъ человѣческихъ удобствъ. Откиньте мысленно гибкость персидскаго характера, маскирующую его, и вы только получите полнѣйшую пустоту душевную, не интересную ли въ какомъ отношеніи для европейца, вообще богатаго индивидуальною психическою жизнью. Возьмемъ теперь живопись, и мы столкнемся съ такимъ же явленіемъ, какъ и въ архитектурѣ: въ персидской картинѣ играютъ важную роль краски и главное дѣйствующее лицо, которое нарочно представляется больше, чѣмъ даже позволяетъ величина картины; за то идея, перспектива и рисунокъ не играютъ въ ней никакой роли. И здѣсь опять персіянинъ вылился вполнѣ: все его внутреннее ничтожество и пустота душевная прикрываются одеждой яркихъ цвѣтовъ и внѣшней казовой роскошью. Можетъ быть, мы будемъ счастливѣе въ пѣснѣ, этомъ зеркалѣ и мѣрилѣ народной поэзіи. Національныхъ музыкальныхъ инструментовъ въ нашемъ смыслѣ слова нѣтъ, но есть только свирѣль, собственно двѣ камышевыя дудочки, которыя вставляютъ въ ротъ подъ угломъ и на которыхъ выигрываютъ въ удивительно однообразныхъ звукахъ бѣдныя содержаніемъ пѣсни, въ которыхъ обыкновенно говорится -- какъ одинъ увезъ дѣвицу, а другой погнался за ними и убилъ противника или самъ закололъ себя кинжаломъ съ горя. Въ пѣніи пѣсенъ обыкновенно играетъ роль не мотивъ, а долгая трель, какое то задерживаніе словъ въ горлѣ, что производитъ на васъ убійственно раздражающее впечатлѣніе, такъ что вы не знаете куда дѣться отъ этой мертвящей музыки.

-----

Когда мы пріѣхали въ Испагань, то его высочество принцъ Зеллэ-султанъ былъ на охотѣ, которой онъ обыкновенно посвящаетъ нѣсколько недѣль въ году. Въ его отсутствіе мы были прекрасно приняты и обласканы намѣстникомъ Испагани Наиболь-Хакума-мирза-Сулейманъ-ханомъ. Черезъ нѣсколько дней послѣ нашего пріѣзда прибылъ и принцъ, но я въ это время заболѣлъ и цѣлыхъ двѣ недѣли не могъ представиться его высочеству. Нужно было видѣть, сколько вниманія было проявлено ко мнѣ со стороны принца: онъ прислалъ ко мнѣ своего молодаго симпатичнаго доктора Мирзу-Шейхъ-Могамета, который каждый день утромъ и вечеромъ долженъ былъ приходить ко мнѣ и дѣлить со мной время. Наконецъ, 30-го іюля я представился его высочеству. Конечно, заранѣе просили у него разрѣшенія, которое и послѣдовало въ такой формѣ: "за часъ до заката солнца". За столько-то часовъ до заката или до восхода солнца -- это обыкновенная формула, употребляемая высшими персидскими сановниками, когда у нихъ спрашиваютъ позволенія представиться, будь то персіянинъ или европеецъ. Къ назначенному времени намъ прислали верховыхъ лошадей, и я съ своимъ спутникомъ и четырьмя лакеями направился во дворецъ. Проѣхавъ цѣлый рядъ узкихъ улицъ, съ высокими глиняными заборами, мы приблизились къ воротамъ дворца, гдѣ толпилось безконечное количество кричавшихъ безъ всякаго смысла слугъ и ржавшихъ лошадей. Мы сошли съ лошадей и направились къ воротамъ, затянутымъ цѣпью. Около нихъ стояли два солдата личной гвардіи его высочества. Когда мой спутникъ Мирза-Джафаръ, такъ любезно служившій мнѣ за переводчика, шепнулъ этимъ сынамъ Марса одно слово, насъ сейчасъ же пропустили, и мы вошли во дворъ, раздѣленный на двѣ половины: направо садъ съ кругомъ для оркестра музыки, а слѣва -- гимнастика, ровъ и другія приспособленія для упражненія солдатъ. Это мѣсто называется "Чагаръ-Хоусъ (Четыре Лужи) и содержится очень чисто. Въ этотъ часъ тутъ была собрана масса солдатъ и офицеровъ въ австрійской формѣ, т. е. въ какихъ то сѣренькихъ брюкахъ съ краснымъ кантомъ и въ такомъ же однобортномъ пиджакѣ съ золотыми петличками на концахъ воротника вмѣсто погоновъ. По спрыснутой водой дорожкѣ, вымощенной крупнымъ булыжникомъ, мы прошли прямо въ Багэ-Качъ, садъ около дворца Зеллэ-султана. Это большой, довольно красивый садъ, съ трехъ сторонъ котораго находятся помѣщенія для высшихъ чиновниковъ и приближенныхъ принца, какъ-то: его зятя Соуреметъ-Доуля -- главнокомандующаго, Бонаподъ-Молька -- министра присутствія, Мушироль-Молька -- министра податей, Наиболь-Хокума -- намѣстника Испагани, и др. Вдругъ я услыхалъ рѣзкій, непріятнаго тембра голосъ, что-то громко говорившій повелительнымъ тономъ. Я сейчасъ же догадался, что это былъ принцъ; то же мнѣ подтвердилъ, и мой спутникъ.

Цѣлая масса придворныхъ, въ своихъ черныхъ суконныхъ шапочкахъ "коля" и въ высокихъ бараньихъ шапкахъ, боязно столпилась на одной аллеѣ и шепотомъ перекидывалась другъ съ другомъ словами. Жалко было смотрѣть на этихъ трепетавшихъ за себя людей: на каждомъ лицѣ читался самый серьезный и безграничный страхъ. Конечно, если встать на ихъ мѣсто и посмотрѣть на положеніе съ ихъ точки зрѣнія, то будетъ не до смѣха: ихъ честь, имущество и самая жизнь зависятъ отъ одного взгляда, отъ одного слова правителя. Наконецъ, рѣзкій голосъ затихъ, въ толпѣ послышалось выразительное "идетъ!" и дѣйствительно съ противоположной отъ насъ стороны сада съ министромъ податей появился самъ Зеллэ-султанъ, довольно полная, невысокаго роста фигура, въ персидской "коля" и въ европейскомъ сѣренькомъ костюмѣ. Круглое лицо, орлиный носъ, пара крупныхъ усовъ на подобіе піявокъ и повелительный взглядъ,-- вотъ въ нѣсколькихъ словахъ портретъ принца. При его появленіи всѣ придворные склонили головы на лѣвую сторону груди и многіе изъ нихъ приложили правую руку къ сердцу, принявъ самую почтительную позу. Когда принцъ приблизился ко мнѣ, то я по-французски выразилъ ему свое счастье, что наконецъ лично вижу его высочество въ его столицѣ и лично могу засвидѣтельствовать ему свое удивленіе его дѣятельности на пользу Персіи и его симпатіямъ, которыя онъ питаетъ къ Европѣ и европейцамъ. Затѣмъ я сердечно поблагодарилъ его за все то вниманіе которое уже успѣлъ видѣть съ его стороны, не имѣвъ еще счастія представиться ему. Принцъ, разставивъ ноги, засунувъ руки въ карманъ и устремивъ на меня свой умный глазъ (другимъ онъ коситъ), очень терпѣливо выслушалъ меня, потомъ сказалъ по-персидски: "Хотя вы и заболѣли по прибытіи въ Иснагань, но я надѣюсь, что скоро поправитесь: такъ обыкновенно бываетъ со всѣми европейцами, пріѣзжающими сюда. Надѣюсь, что цѣль вашего путешествія будетъ достигнута, и вы, погостивши у насъ, счастливо воротитесь въ Москву. Поперсидски говорятъ, продолжалъ онъ, что нѣкоторые своимъ появленіемъ какъ бы приносятъ хорошія извѣстія. Вы изъ ихъ числа, потому что я только-что получилъ телеграму, что бунтовщики въ Керманшахѣ разбиты и 300 человѣкъ взято въ плѣнъ". Затѣмъ, прибавивъ, что я во всякое время могу видѣть его, его высочество отпустилъ меня.

Личность принца Зеллэ-султана -- такое замѣчательное явленіе само по себѣ, что быть въ Персіи и не познакомиться съ ней и съ ея дѣятельностью -- просто преступленіе. Хотя его всѣ называютъ Зеллэ-султаномъ, т. е. тѣнью султана, но это не имя его, а только часть громаднаго титула, который читается такъ: его высочество, свѣтлѣйшій, священнѣйшій, славнѣйшій, самый похвальный, высочайшій, счастливѣйшій, важнѣйшій, величайшій, принцъ, десница государства, тѣнь султана, султанъ-Масудъ-мирза. Принцъ -- старшій сынъ его величества Шахинша, царя царей. Объ его дѣтствѣ вообще мало извѣстно; одно только можно положительно сказать, что принцъ всегда отличался замѣчательной любознательностью, которая впрочемъ оставалась безъ удовлетворенія, потому что его воспитаніе, говорятъ, велось съ большой небрежностью. И не смотря на это, онъ поражаетъ европейца своимъ свѣтлымъ умомъ, положительнымъ знаніемъ исторіи и политическаго положенія главныхъ государствъ міра, такъ что вообще трудно сказать, что представлялъ бы изъ себя этотъ человѣкъ, если бы получилъ европейское образованіе и лично видѣлъ Европу.

Зеллэ-султанъ выступилъ въ роли политическаго дѣятеля въ первый разъ, начиная съ 1874 года, когда по всей Персіи широкой волной прошло всеобщее неудовольствіе, потому что всюду царилъ произволъ и насиліе, положеніе торговли было ужасное, а земледѣльцевъ отчаянное, благодаря полному отсутствію законности и полной безнаказанности намѣстниковъ и губернаторовъ. Въ Испагани даже вспыхнуло возмущеніе, принявшее очень серьезные размѣры. Въ Тегеранѣ при дворѣ произошелъ серьезный переполохъ. Шахъ растерялся и не зналъ кому поручить усмиреніе возмущенія и умиротвореніе края. Послѣ долгихъ колебаній выборъ палъ на Зеллэ-султана, который блестящимъ образомъ оправдалъ ожиданія своего отца и тегеранскаго двора. Его высочество, хотя еще тогда очень молодой человѣкъ, лѣтъ 27, сразу обнаружилъ замѣчательныя способности хорошаго и умнаго администратора. Исполняя волю шаха, онъ отправился въ Испагань и сейчасъ же- принялся за упорядоченіе управленія, водвореніе спокойствія и обезпеченіе безопасности. Для этого прежде всего онъ началъ войну съ чиновниками, извѣстными взяточниками и грабителями, удаляя ихъ со службы и замѣняя своими, лично извѣстными ему, людьми изъ разныхъ провинцій. Всѣмъ былъ открытъ доступъ къ нему: всякій, старый и малый, богатый и бѣдный, могъ свободно идти къ нему и просить помощи или правосудія. Вторымъ его дѣломъ было учрежденіе существующаго до сихъ поръ "Диванъ-ханэ", судилища для городскихъ уголовныхъ и важныхъ гражданскихъ дѣлъ. Этотъ судъ былъ построенъ на новыхъ, совершенно неизвѣстныхъ въ Персіи, началахъ. Разбирательство должно было производиться въ немъ въ присутствіи нѣсколькихъ представителей: отъ гражданъ, намѣстника города, отъ духовенства -- шейхъ-уль-ислама и отъ его высочества -- личнаго его секретаря. Такимъ образомъ этимъ новымъ порядкомъ разбирательства въ судопроизводство вносилась уже нѣкоторая гарантія правосудія, чего до него не было въ Персіи. Затѣмъ онъ обратился къ разбѣжавшимся во время безпорядковъ купцамъ, приглашая ихъ вернуться въ столицу и обѣщая имъ свое содѣйствіе и покровительство. Но торговля все-таки не могла идти по причинѣ отсутствія безопасности и поразительно наглаго воровства въ городѣ. Тогда Зеллэ-султанъ выкинулъ такую штуку, которой обманулъ и самихъ воровъ. По примѣру своихъ предшественниковъ, онъ вошелъ въ стачку съ ними, принималъ отъ нихъ ворованныя вещи, пока не узналъ всѣхъ главныхъ вожаковъ. Они, чувствуя свою безопасность, не особенно и скрывались.Тогда онъ велѣлъ всѣхъ перехватать и посадить въ тюрьму, а всѣ ворованныя вещи возвратить ихъ хозяевамъ. Благодаря такой мѣрѣ, съ тѣхъ поръ воры изъ Испагани изчезли и теперь въ ней такъ тихо и спокойно, что можно удивляться.

Конечно, это надо приписать не поднятію нравственности въ народѣ, а страху передъ тѣми ужасными наказаніями, которыя до сихъ поръ еще практикуются во всей Персіи. Самое легкое наказаніе, это -- палки по пятамъ; затѣмъ отрѣзываютъ уши, на что впрочемъ имѣетъ право только одинъ шахъ, а губернаторамъ и правителямъ предоставлено право рѣзать только мочки ушей; отрѣзываютъ носъ, продѣваютъ черезъ носовой хрящъ толстую иглу и на веревкѣ водятъ по базарамъ; продѣваютъ черезъ ахилловы жилы у ступни ногъ веревку и связываютъ ею ноги,-- нужды нѣтъ, что она гніетъ и въ ранахъ заводятся черви; отрѣзываютъ руки, ноги, употребляютъ пытки съ огнемъ, производятъ задушеніе веревкой, пригвождаютъ ухомъ къ двери, наконецъ отрѣзываютъ голову и это самое легкое наказаніе для преступниковъ. Самъ принцъ выразился слѣдующимъ образомъ о наказаніяхъ вообще, когда рѣчь зашла объ одномъ случаѣ, бывшемъ до нашего пріѣзда, когда преступника водили по базарамъ.

Мы не можемъ обойтись безъ такихъ наказаній,-- сказалъ онъ: не забудьте, что мы азіаты и находимся въ Азіи. У васъ, въ Европѣ, всѣ дѣла дѣлаются слугами, а государямъ остается только подписывать бумаги и санкціонировать дѣйствія своихъ слугъ. У васъ, такъ сказать, садъ розъ, изъ котораго удалены шиповникъ, капуста и всякое другое свинство, а у насъ весь садъ только и состоитъ изъ нихъ, и если попадется въ немъ роза или двѣ, то стоитъ ли изъ-за нихъ дѣлать исключеніе?" Эту свою общую мысль его высочество пояснилъ слѣдующимъ образомъ: "Если нашъ крестьянинъ узнаетъ, что за воровство только сажаютъ въ тюрьму и даютъ хлѣбъ и воду, а за убійство ссылаютъ, то завтра надо будетъ всю Персію посадить въ тюрьму. Мы пока должны дѣйствовать страхомъ,-- другихъ средствъ еще нѣтъ у насъ". Не правда ли, эти слова принца ярко иллюстрируютъ современное положеніе Персіи? Теперь интересно спросить: когда же отъ страха перейдутъ къ сознательному воздѣйствію на персидскій народъ? когда же примутся за его воспитаніе? Вѣдь на палкѣ да варварскихъ пыткахъ далеко не уѣдешь. И дѣйствительно-ли персидскіе правители все сдѣлали для народа, чтобы сказать, что кромѣ страха и пытокъ въ ихъ распоряженіи нѣтъ другихъ средствъ?