Таково, в общих чертах, отношеніе Герцена к славянофилам.
Что касается его отношенія к западникам и западу, то Европа тянула его всегда своими знаніями, искусством, философіей, своими освободительными идеалами, высотою своей духовной культуры.
Однако, и с западниками Герцен не мог слиться до конца. Этому много способствовали европейскія событія, современником и даже очевидцем которых пришлось быть Герцену. Реакція, наступившая ослѣ революціоннаго 48 года, повергла его в большое уныніе. И его уныніе объяснялось не столько гибелью его надежд на торжество соціальной справедливости, сколько разочарованіем в самом европейцѣ. В результатѣ революціи, вся власть перешла во Франціи в руки буржуазнаго класса, а "буржуа" не только во Франціи, но и во всей Европѣ, представлялся Герцену мелким, узким, своекорыстным мѣщанином. И Герцену стало казаться, что в тинѣ этого торжества мѣщанства погибнет вся духовная культура Европы.
"Мѣщанство -- послѣднее слово цивилизаціи". И Герцен поет "умирающему" Западу "раздирающій душу реквіем" Герцен отворачивается "от предсмертнаго стона великаго борца" (Запада), котораго он уважает, но которому "помочь нельзя", и с упованіемъ смотрит на наш русскій восток, гдѣ есть "общинное владѣніе землей, мір и выборы", на этой почвѣ может вырости "общественная жизнь".
Теперь, чрез 50 лѣт, мы ясно видим, что опасенія Герцена на счет гибели Запада были сильно преувеличены.
Герцен, несмотря на всю геніальность, все же был сыном своего времени, который не может видѣть далѣе своего историческаго горизонта Герцен не мог обладать даром провидѣнія тѣх сил, которыя были заложены в глубинѣ "мѣщанскаго запада", сил не только матеріальных, но и моральных. Не мог предусмотрѣть Герцен и того, что и "мѣщанство" -- далеко не послѣднее слово цивилизаціи. Скрыто от его и очей было и то, что Россіи не суждено перепрыгнуть от крѣпостной общины к соціализму, и что настанет время, когда русскій "общин-ный" мужичек будет чуть ли не вилами обороняться от насѣдающаго на него коммунизма,-- защищая право на частное владѣніе землей.
Всего этого не мог видѣть Герцен, и потому, до конца дней своих, не мог примирить, в своей душѣ восток и запад, славянофильство а западничество. Он так и остался, в этом вопросѣ juste milieu, -- какой-то серединой. Для него эти было тяжелой душевной драмой, но она же больше всего свидѣтельствует о богатствѣ его на туры. Для душевнаго спокойствія он не желая создавать искусствен-ной гармоніи, не желая закрывать глаза на темныя стороны жизни. Во имя правды он предпочитая нести в своей душѣ глубокій разлад. Он видѣл, что есть дола правды у славянофилов, много ея и у западников. Истина гдѣ то в серединѣ, но его время не может найти ее, не можег примирить Восток с Западом. А между тѣм, в этой при-миреніи была одна из главных задач его жизни. Достигнуть этого примире-нія -- как бы завѣт, который он завѣ-щая нам.
И найти это juste milieu нам, пожалуй, легче, чѣм было Герцену. Его предупрежденія о вредѣ "москофиліи" остаются в полной мѣрѣ. Его же страхи пред "гнилостью" "мѣщанскаго" запада не оправдались. О неизбѣжности перехода Россіи на путь общеевропейскаго государственнаго развитія едва ли уж и приходится спорить чрез 50 лѣт послѣ смерти Герцена. Слѣдовательно, для нас задача сводится к тому, чтобы найти синтез "общечело-вѣческаго" и "національнаго".
"Ялтинский голос". 1920. No 653.