А вотъ здѣсь, когда надъ головой кружится смерть, начинаешь вдругъ чувствовать жизнь до самой глубины. Какъ то радостно-возбужденно бьется сердце, остро и ясно работаетъ мысль и, будто, ощущаетъ, какъ горячая, живая кровь струится по жиламъ.
Посмотрите, какъ блестятъ у всѣхъ глаза, какая вызывающая улыбка на устахъ, какія смѣлыя позы у тѣхъ самыхъ людей, что прятали свои головы въ плечи въ тревожный вечеръ и съ унылой безнадежностью вперяли свой взоръ въ ночную тьму.
Неужели это превращеніе сдѣлало солнце?
Откуда эта бодрая радость, этотъ "пира, во время чумы?"
Мнѣ всегда казалось, что "пиры во время чумы" объясняются только желаніемъ забыться. теперь я вижу. что это не совсѣмъ такъ, и что "чума", смертельная опасность является сама по себѣ великолѣпной приправой на пиру жизни: отъ лея кажется слаще вино и острѣе прянности.
Не отъ этого ли особенно жизнерадостны врачи, имѣющіе дѣло съ наиболѣе тяжелыми больными, не отъ этого ли такая бодрость духа на фронтѣ подъ огнемъ и такіе "удушливые газы" въ настроеніи тыла, которому самый смертельный врагъ рисуется въ образѣ сосѣдняго будочника?
Толпа живо реагируетъ на каждый новый выстрѣлъ.
-- Недолетъ! Перелетъ!
Два бѣлыхъ облачка, почти одновременно, появились подъ самымъ аэропланомъ. По толпѣ пронесся одобрительный гулъ. Аэропланъ какъ то неувѣренно шарахнулся въ сторону. Это вызвало цѣлый взрывъ восторженныхъ восклицаній, свистковъ, смѣха.
-- Попало таки! Подстрѣтили! Долетался! Еще поддай!