Вот свидетельства об этом предмете. Так, в наказе о суде и расправе в Заонежских погостах (1598 -- 1605 гг.) мы видим, что крестьянам по-прежнему предоставлялось выбирать старост и целовальников и что старосты и целовальники по-прежнему участвовали в суде. В наказе сказано: "А того Кондратью беречи накрепко, чтобы в тех погостех старосты и целовальники годы по два и по три не были, и заговором старосты и целовальники не ставилися; а выбирали б старост и целовальников все крестьяне... А в суде велети с собою быти тех погостов старостам и целовальникам и волостным лучшим людем, человекам пятма или шестма" (ААЭ. Т. II. No 30). Или в царской грамоте о вотчинах Троицкого монастыря сказано: "Быти у них в их монастырских селех и деревнях, для татинных и разбойных дел, их приказчику губному и губным целовальником и дьячку из волостных крестьян, лихих людей татей и разбойников сыскивати самим меж себя, и на разбойников и на татей им тюрмы делати, и в тюрмах сидельцов беречи им же крестьянам велено, а исцем с разбойники и оговорными людьми велено управу чинити им же по нашему указу" (ААЭ. Т. II. No 19). В этой же грамоте сказано, что губные целовальники вообще по уездам узаконяется выбирать из крестьян помещичьих и вотчинничьих по раскладке с сох: "Указали есмя в тех городах быти губным целовальником и дьячком и сторожем, и палачем и биричем, да и денежные доходы с сох сбирати губным же целовальником, и быти им у тех дел переменяясь по годам. А имати в целовальники крестьян с сох, с патриарших и с митрополичих и со архиепископских и епископских и с боярских, с окольничих и с дворянских... со всех земель, опричь посадов и наших дворцовых сел. А первое велено имати с больших поместий и вотчин, а после того с середних, а затем имати с меньших, смечая в них земли против больших поместий и вотчин". Или в царской грамоте 1607 года предоставляется крестьянам Зюздинской волости не тянуть судом и данью к Кайгородку, а судиться своими выборными судьями. В грамоте государь писал к Пермскому наместнику: "А в судьи для их волостного дела, Зюздинского погоста крестьянам велел бы еси выбрати у себя в погосте человека добра, кого они меж себя излюбят и выбор за выборных людей руками дадут, и к нашему крестному целованью привел как и иных судеек" (ААЭ. Т. II. No 69). Или то же предоставляется в царской грамоте крестьянам Устьянских волостей 1622 года; в грамоте сказано: "А выбирати им меж себя Устьянских волостей крестьянам лучшим и середним и молодшим людям, кому меж их управа чинити и наши доходы сбирати и к нам на срок привозить, из волостных крестьян лучших людей (по два человека из волости), да и списки излюбленные имян их, за своими руками к нам прислати; и мы тех их излюбленных судей велим и к целованью привести, что им Устьянских волостных людей судити и управа чинити по Судебнику и по уставной грамоте" (ААЭ. Т. III. No 126). Тех же выборных судей и собственную управу мы находим и в боярских вотчинах; так, в наказной памяти крестьянам боярина Годунова, писанной в 1594 году, сказано: "Чтобы крестьяне Петр Диаконов да Никита Иванов с товарищи и выборные судьи и старосты, и целовальники, и сотские, и пятидесятские и десятские то берегли крепко, чтоб у них в Вельском стану продажного питья не было и проч." (ААЭ. Т. I. No 361). Или тот же боярин Годунов в 1596 году писал в свое имение на Онегу, в Шенкурский стан, чтобы выборные земские судьи сего стана с боярскими приказными людьми учинили суд о присадной земле между Химанинскими крестьянами и Богословским монастырем (АИ. Т. I. No 248). Здесь, по-единогласному свидетельству всех приведенных грамот, мы видим в крестьянских общинах суд и управу чрез выборных крестьянских начальников и судей, точно так же, как это было в прежнее время до прикрепления крестьян к земле; следовательно, крестьянская община и по прикреплении осталась при том же значении и при той же силе, какие она имела при царе Иване Васильевиче; прикрепление нисколько не изменило общественных отношений и значения крестьян и их общин; и такой порядок был, как свидетельствуют приведенные грамоты, и в черных волостях, и в дворцовых селах, и в вотчинах монастырских и боярских. Явно, что крестьяне, все без различия, продолжали еще представлять один класс, как это было и до прикрепления, и составляли даже смешанные общины из крестьян, живущих на черных и владельческих землях, как это и свидетельствует одна царская грамота 1597 года, в которой старец Соловецкого монастыря говорит: "Которые их Соловецкого монастыря крестьяне и казаки, и всякие промышленные люди, и торговые живут у их монастырских промыслов в Ковде и в Порьегубе, и они де с Ковдяны и Порьегубцы всякие государевы подати по расчету платят; и подводы дают, и во всем считаются по-прежнему" (Доп. к акт. ист. Т. I. No 140).

Значение крестьян как полнокровных членов общества и по прикреплении к земле еще яснее выражается в порядных крестьянских записях, которые и по прикреплении крестьян к земле были почти одинаковы с записями, деланными до прикрепления; в них крестьянин и будучи прикреплен к земле договаривается с владельцем как полноправный человек, как лицо, как член общества, а не безгласная и не бесправная принадлежность к земле. Так, например, владелец, желая переселить крестьянина из одной своей деревни в другую, делал это не иначе как по договору с крестьянином. Ясный образец сему представляет одна порядная крестьян с Вежицким монастырем, писанная в 1559 году; в ней крестьяне Вежицкого монастыря говорят: "Мы все крестьяне Николы чудотворца Вежицкого монастыря с деревни того монастыря с Глухие Керести... и жив за Николою в деревне Керести и порядилися есми за Николу чудотворца в Николине вотчине на пустошь на Пяти Липы, на обжу жити во крестьяне. И пришед нам на ту пустошь на Пяти Липы, поставити по избе трех сажен с локтем, да по клети, да по хлеву с сенником, и пашня нам распахати и пожня расчистити... а дали нам игумен с братьею льготы, дела не делати, на год... А не пойдем мы на ту пустошь на срок жити во крестьяне, или не поставим на той пустоши хором, что в записи писаны, или поль не распашем... И на нас игумену с братьею взять денег по десяти рублев Московскую по сей записи" (АЮ. No 190). Мало этого, крестьянин вступает в договор со своим господином как сторонний, нисколько от него не зависящий человек, даже относительно работ, ежели они выходили из круга тех занятий по крестьянству, которые значились в первоначальной рядной или которые были уже определены законом. Так, мы имеем порядную крестьян Вежицкого же монастыря с Ве-жицким монастырем о вывозке леса и починке мостов; в порядной сей, писанной в 1598 году, сказано: "Мы, Николины крестьяне Вежицкого монастыря дали есми на себя запись Николы чудотворца Вежицкого монастыря казначею Никодиму в том, что есми у них нанялися на три тысячи лес возити на государевы мосты, по государеву наказу, на Иване-городскую дорогу, их урочный урок, и взяли есми у них найму на тысячу по осми рублев без четверти" (АЮ. No 188. С. 201). Еще заметнее свобода крестьян в договорах с владельцами при поступлении их вновь во крестьянство: здесь даже представляются намеки, что крестьяне и по прикреплении к земле, могли еще оставлять землевладельцев с платежем только убытков, а на владельческих землях по договору могли селиться, где им угодно. Так, в порядной 1624 года Евдокима Лукьянова с Тихвиным монастырем сказано: "Жити мне, Овдокиму, у Пречистые Богородицы Тихвина монастыря в монастырской вотчине в бобылех, в деревни Илмове, и где инде полюбится, в которой деревни нибуди; и живучи мне Овдокиму монастырское всякое сделье делати и страда бобыльская страдати с бобыли вместе, что игумен с братьею прикажут; а подмоги я Овдоким взял у игумена из казны хлеба четверть овса, да на лошадь два рубля. И живучи мне Овдокиму в вотчине в бобылех на сторону никуды инуды не рядиться, и что учинитца от меня монастырю убытка и волокиты, и те убытки и волокита игумену на мне Овдокиме взяти, что игумен с братьею убытков своих скажут, по сей рядной записи" (ibid. No 193). То же подтверждается, относительно возможности перехода крестьян, в порядной Кручины Дементьева с детьми, данной в 1626 году, по которой Кручина с детьми порядился в крестьянство в вотчину Тихвина монастыря; в этой порядной сказано: "Будет я Кручина учну за кого нибуДи рядиться куда ни буди; и игумену с братьею взяти на мне на Кручине и на моих детях по сей рядной записи денег пятьдесят рублев Московским числом" (ibid. No 194). То же повторяет порядная 1628 года, данная тому же Тихвину монастырю крестьянином Гаврилою Михайловым, где крестьянин пишет: "А учну я Гаврилов от игумена с братьею рядиться в княжчину или в монастырщину, или боярщину и за кого нибуди и пойду прочь с Тихвины куда нибуди жити; и игумену с братьею взяти на мне Гавриле за их крестьянскую посадскую жилицу, Татьяну Агиеву дочь, что понял ее за себя с животом, денег пятьдесят рублев по сей рядной записи" (ibid. с. 205). Или то же повторяют крестьяне, давшие порядные записи в 1630 году тому же Тихвину монастырю: "А учнем на стороне во крестьяне в монастырщину или боярщину или за кого нибуди рядитца жити; и игумену с братьею взяти на нас за денежную и за хлебную подмогу и за льготу на человеке денег по 30 рублев Московскую по сей рядной записи" (ibid. No 196. I. II). Напротив того, в иных порядных записях прямо говорится, что владелец отшедшего от него крестьянина имел право возвратить, где бы его ни сыскал. Так, в одной порядной, данной в 1635 году Тихвину монастырю крестьянином Иваном Ивановым, крестьянин сей пишет: "А по сей записи везде мне, Ивану, на котором городе нибуди не отыматься от игумена с братьею, ни стрельчеством, ни казачеством, ни которыми статьями; и вольно игумену с братьею, и кому они прикажут, где меня в котором городе ни изъедут, взять меня без пристава" (ibid. No 195. 11). Или в порядной тому же монастырю 1634 года: "А будет яз, Петр, и игумена с братьею не учну жити во крестьянех, и в послушании во всем, и государева тягла по волостному разрубу тянути... или учну на сторону куды нибуди рядитца; и игумену с братьею вольно меня Петра отовсюду к себе взяти, и что учинитца убытка и волокиты в проторех и во всем, и те убытки и волокита игумену с братьею взяти на мне, на Петре, по сей рядной записи все сполна" (ibid. No 199. III).

Таким образом, из порядных крестьянских записей оказывается, что с прикреплением к земле крестьяне не только не потеряли своей личности, значения полноправных членов Русского общества, по которому они могли вступать в гражданские договоры и со своими землевладельцами, и с посторонними людьми, и с самою казною;* но даже совершенно не потеряли и право перехода с одной земли на другую. Это подтверждается довольно ясно и Белевскою писцовою книгою времен царя Михаила Федоровича, где нередко встречаются замечательныя выражения, а крестьянин бежал, а крестьянин сшел туда-то.** Так, например: "За Медынцом, за Михаилом Семеновым сыном Плюскова полдеревни Хотуни, а в ней крестьянских дворов: (в) Пронька Фирсов с зятем с Федькою Васильевым, (в) Сенька Аносов, да двор крестьянский пуст Сеньки Анофреева, а Сенька сшел безвестно в [7]136(1628) году" (Белев, вивлиоф. Кн. 2. С. 90). Или при описании поместья Романа Афонасьева Чебышева: "Жеребей деревни Ходыниной, а в ней на его жеребей мест дворовых крестьянских и бобыльских пустых: (м) Федьки, прозвище Клубника, а Федька сшел в Белевский уже уезд за Богдана Нестерова в деревню Передел в [7] 127(1619) году, (м) Агейки Федорова: (м) Сеньки Костентинова сошли безвестно" (ibid. С. 151). Или, в первой книге Белевской вивлиофики: "Двор пуст Ивашки Васильева, а Ивашка живет бегаючи за Неустройком Афонасьевым, вышел в [7]135(1626) году" (С. 124). Или: "Двор пуст крестьянской, Ефимка Ларионов; Ефимка живет бегаючи в Белевском уезде в Руцком стану за Иваном Траханиотовым в деревне Стоянов" (С. 452). Здесь мы видим явно различие в выражениях о переходе крестьян: один бежал и живет бегаючи, а другой сшел; следовательно, было различие и в самом действии, т.е. одни крестьяне убегали от господ, не имевши права перехода, и господа имели право искать и возвращать таковых, где бы их ни нашли; а другие крестьяне оставляли земли господ, имевши право перехода, и таковых господа не имели права возвращать в свое имение. И право перехода или неимение права перехода явно зависели от порядных крестьянских записей. И мы в порядных записях видели уже это различие, именно: в одних крестьянин, порядившись от одного господина к другому, платил первому господину только убытки; а в других записях прямо говорится, что крестьянин уже не может рядиться к другому господину или, в противном случае, первый господин имеет право искать его и взять обратно к себе, где бы его ни нашел. Отсюда ясно, что и с прикреплением крестьян к земле прикрепление это зависело от свободных договоров самих крестьян. Но, кажется, это право крестьян рядиться так или иначе началось не раньше царя Михаила Федоровича; по первоначальному же указу о прикреплении, последовавшему при царе Федоре Ивановиче, прикрепление было безграничное и крестьянин не мог иначе рядиться с господином, как с тем условием, чтобы никогда не оставлять принятой от господина земли; на это указывают, с одной стороны, порядные записи крестьян, в которых за время царей Федора Ивановича, Бориса Федоровича и вообще до царя Михаила Федоровича нигде не упоминается о том, чтобы крестьяне из-за одного владельца могли рядиться к другому; это право новой ряды мы встречаем в первый раз в порядной крестьянина Евдокима Лукьянова, данной Вежицкому монастырю в 1624 году; следовательно, около этого времени или вообще при царе Михаиле Федоровиче мы должны полагать изменение первоначального указа о прикреплении, т.е. разрешение крестьянам рядиться на землю владельца с правом перехода. С другой стороны, о том же дозволяют заключать указы 1601 и 1602 годов, допускавшие переход некоторых разрядов крестьян по старым правилам Судебников. Ежели бы по первоначальному указу о прикреплении крестьянам было предоставлено право рядиться на землю с переходом или без перехода; то незачем бы было и прибегать к старому порядку, утвержденному Судебниками. Царь же Михаил Федорович, после времен самозванщины и междуцарствия, когда общество явно перешло на сторону прикрепления, не находя уже возможным возвратиться к Юрьеву дню и к порядку Судебников и желая по возможности сократить неудовольствия и тяжбы по иску беглых крестьян, по всему вероятию разрешил этот щекотливый вопрос тем, что дозволил рядить крестьян на землю и с таким условием, чтобы за ними оставалось право перехода, но с непременною уплатою убытков, которые, как мы уже видели, прописывались в самых порядных записях, иногда глухо, не оценивая убытков, а иногда с определенною наперед ценою.

______________________

* Относительно вступления крестьян в договоры с казною лучшим для нас свидетельством служат оброчные записи, по которым крестьяне и черных волостей, и дворцовые, и монастырские, и вотчинные, и помещичьи нанимали у казны разные земли и угодья.

** Как уже правильно заметил К.С. Аксаков в своем разборе Белевской писцовой книги (Русск. Беседа).

______________________

Таким образом, при царе Михаиле Федоровиче, кажется, образовалось два класса владельческих крестьян, из которых одни были совершенно прикреплены к земле и в случае самовольного выхода назывались беглыми; господин имел право отыскивать их везде и возвращать на старые места. К этому виду принадлежали как исстаринные крестьяне, прикрепленные до царя Михаила Федоровича, так и поступившие вновь по рядным записям, ежели они в таком смысле давали записи, что им и их потомству не сходить с земли и оставаться вечно за владельцем. Здесь крестьяне хотя поступали на землю на основании частного права, по свободному взаимному договору, но, поступивши, они теряли право перехода и уже навсегда должны были оставаться на занятой земле по государственному праву. Равным образом и господин не мог ссылать их с земли; крестьянская земля по государственному праву уже как бы изымалась из круга частных оборотов вотчинника, и земля эта, как мы уже видели, имела постоянно одинаковую меру -- по четыре чети в поле на крестьянскую выть и по две чети на бобыльскую выть. Ко второму разряду принадлежали, собственно, новые крестьяне, поступившие в крестьянство из гулящих людей, по порядным записям с правом перехода, на основании взаимного договора по гражданскому праву. Этот разряд крестьян хотя по записям и имел право рядиться от одного владельца к другому, но это право уже далеко не походило на прежнее право свободного перехода в Юрьев день, ибо оно могло осуществляться только тогда, когда крестьянин имел средства уплатить господину цену убытков или неустойку, обозначенную в порядной записи, и эта цена всегда была так значительна, что господин был обеспечен на счет того, что крестьянин от него не уйдет, а если и уйдет, то должен будет или заплатить неустойку, записанную в порядной, или воротиться назад.

Вообще, в царствование Михаила Федоровича хотя уже не было и речи о Юрьеве дне и о свободном переходе крестьян, тем не менее и прикрепление их к земле было еще в шатком положении. Указ 1642 года от 11 марта прямо говорит, что беглых крестьян можно было возвращать на прежние места только по суду, по крепостям и по сыску (АИ. Т. III. С. 110); следовательно, возвращался назад и признавался беглым крестьянином только тот, который подлежал возвращению или по крепости, данной им самим, или по старине, утвержденной писцовыми книгами, выписи из которых и давалися владельцам для сыску беглых крестьян; а который крестьянин не давал на себя в порядной полной крепости, без права рядиться к другим владельцам, тот по суду и по сыску пользовался правом перехода, как мы уже видели выше, с платежей убытков господину. Права крестьян как людей полноправных, как членов общества были еще признаваемы и охраняемы законом; господин не мог еще удерживать за собою крестьянина, не давшего на себя крепости, хотя бы таковый крестьянин и жил на его земле и даже хотя бы он записал его за собою по писцовым книгам: в таком случае крестьянин имел полное право отойти от господина; а ежели бы господин вздумал отыскивать его, как беглого, то крестьянин мог требовать суда, на котором ссылка на писцовые книги без крепостей не имела силы. Вот образчик подобного случая: в 1629 году Лукьян Иванов Лучников записал за собою крестьянином в писцовых книгах жившего у него гулящего человека Савелья Шеломова с женою и детьми; Шеломов, узнавши, что он записан в крестьянах за Лучниковым, ушел от него в Донков; и Лучников вместо того, чтобы взять его оттуда как беглого и поселить на своей земле, выдал ему в 1635 году отпускную, в которой писал: "А буде я Лукьян и мои дети и род и племя вступимся и учнем на его Савелья или на его род и племя бити челом государю и государевым бояром, и дьяком, и воеводам; и ему Савелью взяти по сей записи отпускной заряд на мне на Лукьяне и на жене моей, и на детях, и на моем роду и племени пятдесят рублев" (в моем собрании грамот). Здесь явно отпускная дана не по доброй воле Лучникова, а в избежание от преследования суда за ложную записку по писцовым книгам гулящего человека крестьянином; в добровольных отпускных заряда или неустойки никогда не писалось, ибо крестьянин в отпускной не вступал в договор с господином; а в отпускной, данной Лучниковым, написан огромный заряд, или неустойка -- пятьдесят рублей; ясно, что отпускная сия была не иное что, как мировая сделка, чтобы Шеломов не искал на Лучникове ложной записи в крестьянство. И Шеломов, после сей сделки, пятнадцать лет был свободным со всею своею семьею, пока в 1650 году не дал на себя записи в крестьянство к Афанасью Толбузину. Таким образом, прикрепление крестьян вновь в царствование Михаила Федоровича вполне зависело от свободной воли самих крестьян. Ежели крестьянин находил для себя выгодным дать на себя крепость, то давал ее, а не находил в том выгоды, то не давал, и принудить его к прикреплению никто не мог.

Но давши на себя полную крепость в крестьянство, крестьяне самим прикреплением своим к земле теряли уже много прав даже по закону. Так, например, ежели бы на господине были какие иски по суду и он сам их не платил, то иски сии переносились на его крестьян; в указе 1628 года от 21 ноября сказано: "Которые городовые люди на Москве стоят на правеже в больших исках, рублев во сте и больше, а есть у них в городех вотчины и поместья... и тех людей посылать в вотчины и в поместья и велети править на людех их и на крестьянех"(АИ. Т. III. С. 101). Или, когда господин убьет чужого крестьянина или крестьянин одного владельца убьет крестьянина другого владельца, неумышленно, во время драки или в пьяном состоянии, то господин за убитого крестьянина отдавал своего крестьянина; в указе 1615 года 17 января сказано: "А убьет сын боярский или сын его, его племянник, а с пытки тот убойца в том убивстве учнет говорити, что он убил в драке, а не умышленьем, или пьяным делом; и из его поместья взять лучшего крестьянина с женой и с детьми, которые дети живут с ним вместе, а не в разделе, и со всеми животы, и отдать тому помещику, у кого крестьянина убили, во крестьяне. А убьет чей крестьянин крестьянина до смерти, а с пытки тот убойца учнет говорити, что его убил пьяным делом, а не умышленьем; и в того убитого крестьянина место того убойца, бив кнутом и дав на чистую поруку, выдать тому помещику, у кого крестьянина убили, с женою и с детьми и с животы" (АИ. Т. III. С. 303). Таким образом, крестьяне чрез прикрепление к земле становились в такое зависимое положение от землевладельцев, даже по закону, что в иных случаях по суду отвечали за землевладельца, как имуществом своим, так и личностью, только с непременным условием охранения крестьянских прав, т.е. крестьянин поступал на место убитого крестьянина в крестьяне же, а не в холопы; и при платеже исков, значащихся на господине, крестьяне не выдавались истцам головою в заработку исков, а только платили истцам вотчинничьи или помещичьи доходы, вместо того чтобы платить их своему владельцу. Вообще закон, прикрепивши крестьян к земле по видам государственным, финансовым, постоянно и преследовал сии виды. Крестьянин, на чьей бы земле он ни жил, имел постоянно определенные отношения к государству по правам и обязанностям своего сословия; и государство получало свои выгоды именно от того, что крестьянин был крестьянином; по сему оно и заботилось о том только, чтобы крестьянин не выходил из крестьянства. А переводом помещичьих доходов с крестьян от одного владельца к другому или перемещением крестьянина с одной земли на другую по суду крестьянин не переставал быть крестьянином; и на этом-то основании закон и допускал и переводы доходов и перемещения крестьян, как ненарушавшие отношений крестьян к государству. Частные же отношения крестьян к землевладельцам здесь уже не принимались в расчет, у крестьянина не спрашивали, хочет ли он жить за тем господином, на землю которого его переводят по суду; закон и государство в этом случае как бы не признавали личности крестьянина или жертвовали ею для своих целей.