Вслед за государством и законом, с прикреплением крестьян к земле, и частные землевладельцы захватили себе более прав над крестьянами, нежели сколько имели до прикрепления; порядные, по которым крестьяне давали на себя обязательство, чтобы ни им, ни их потомству не сходить с земли владельца, значительно стесняли права крестьян. Землевладелец, по порядной давши крестьянину определенный участок земли и снабдивши его ссудою на обзаведение крестьянского хозяйства, не принимал на себя никаких других обязательств; все порядные постоянно говорят только об обязанностях крестьян, а не об обязанностях владельцев; так, например, в порядных писалось: "И за тое ссуду жити нам за Афонасьем Михайловичем в крестьянех в деревне Куртице, о пашню на него пахать и всякое дело делать, и подать государеву и его помещикову платить". Или: "Жити мне у игумена Васьяна с братиею в послушаньи, как и прочим крестьянам, и живучи мне государево тягло тянути и монастырское всякое сделье делати и страда монастырская всякая со крестьяны страдати, что игумен Васьян с братьею прикажет". Даже в ввозных и послушных грамотах, дававшихся от правительства помещикам на владение поместьем, всегда писалось: "И вы б все крестьяне, которые в том поместье живут, его помещика слушали, пашню на него пахали и доход его помещиков платили". Или: "И вы б крестьяне игумена с братьею слушали во всем, и пашню пахали и оброк монастырской хлебной и денежный, и всякой мелкий доход платили, чем вас игумен с братьею изоброчат". А посему, опираясь на порядные записи и ввозные грамоты, землевладельцы, исполнивши главное законом назначенное условие, т.е. давши крестьянину известный участок земли и ссуду, не только распоряжались работами крестьян, но даже дозволяли себе меняться крестьянами и переводить их с одной земли на другую. Так, в одной раздельной записи 1632 года вдова Лукерья Куломзина с дочерьми, получивши по разделу деревню Юшковское, отдала несколько крестьян из этой деревни пасынку своему; в записи сказано: "Да из той деревни Юшковские поступилася я, Лукерья, с дочерми своими Василью Куломзину крестьян: Мишку Минина, да Шумилку Семенова, да Ларку Евстратьева с женами и детьми и со всеми их крестьянскими животы и с хоромы, и с хлебом молоченым, стоячим и земляным". Или в одной мировой записи между братьями Ивашкиными и Романом Сатиным, писанной в 1640 году, Роман Сатин, уступивши Ивану Ивашкину пустую землю от своей деревни Осиповской, уступил ему и крестьянина из той же деревни с семьей и с двором; в записи сказано: "Да он же Роман на ту (пустую) землю поступился мне Ивану из той же деревни Осиповской крестьянина с поместной земли Федьку, прозвище Чукан, с женою и с детьми и с животы, и с хлебом, который в земле, и с гуменным, и с клетным, и с двором, и с хоромы, и со всякою дворовою посудою и с овином". Или в записи 1625 года помещик Семен Марков отдал свое поместье, землю и крестьян Угличскому Алексеевскому монастырю в аренду на два года из оброка по 20 рублей на год. В записи сказано: "И на тех пустошах вольно нам пашню пахать, луга косить и теми крестьяны владети, как мы владеем монастырскими крестьяны, и тех нам его Семеновых крестьян розно не разогнать, а от сторон нам тех крестьян оборонять и в обиду не давати никому" (ААЭ. Т. III. No 160).

Таким образом, крестьяне с прикреплением к земле, сделались предметом частных сделок между землевладельцами еще в первой половине XVII века, хотя по закону они еще не были собственностью владельцев, а были людьми свободными, составляли одно сословие, несли одинаковые подати с крестьянами, жившими на черных землях.* Конечно, это, в сущности, было уже злоупотребление, которое, по незначительности случаев, едва ли преследовалось законом. Притом, с одной стороны, для правительства перевод крестьян с одной земли на другую и от одного владельца к другому не делал ни какого различия; крестьянин на той или другой земле, у того или другого владельца оставался крестьянином, и в отношении к государству нес одни и те же повинности. Сбор податей от этого перевода нисколько не терпел, ибо участок земли, принадлежавший переведенному крестьянину, оплачивался или новым крестьянином, или самим землевладельцем; правительство же с прикреплением крестьян к земле уже не признавало землю пустою, ежели она раз записана в писцовые книги жилою землею: оно брало подати и с действительно жилых земель, и с земель, за переходом или переводом крестьян, лежащих в пусте. С другой стороны, сами крестьяне еще не сильно замечали это злоупотребление их владельцев или, по крайней мере, не очень тяготились им; ибо они и при переводе получали такой же участок земли, каким владели прежде, и находились в таких же отношениях к новому владельцу, в каких были к его предшественнику: порядная крестьянина с переводом его к другому владельцу не переменялась. Здесь также не должно упускать из виду, что, по всему вероятию, и в то время переводы крестьян были незначительны и не были сопряжены с дальним переселением; по крайней мере в памятниках того времени я не встречал указаний на дальние и значительные переселения крестьян. Спора нет, что при ближнем и незначительном переселении уже нарушались права крестьян; но это нарушение прав еще было не тяжело для крестьян, -- по самой незаконности этого действия владельцы должны были стараться, чтобы переселение было по возможности не тягостно, а по тому на него, вероятно, не было и жалоб. Притом же предметом частных сделок между землевладельцами могли быть только крестьяне исстаринные, т.е. потомки прикрепленных или те, которые сами в своих порядных записях обязывались со всем своим потомством быть крепкими земле, принадлежащей частному владельцу, а отнюдь не те крестьяне, которые по своим порядным не налагали на себя этой обязанности.

______________________

* Доп. к акт. истор. Т. I. No 140.

______________________

Как бы то ни было, хотя прикрепление крестьян к земле довольно сократило их прежние права, и новое их положение в сравнении с прежним было тяжелее, и отношения к владельцам стеснительнее, однако за крестьянами столько еще осталось прав и выгод, что гулящие люди продолжали вступать в крестьянство как на черные земли, так и на владельческие. Этому доказательством служит множество порядных записей в крестьянство, из которых только некоторые для образца напечатаны в последнее время в разных изданиях, но которых еще огромнейшая масса гибнет в общественных и частных архивах, как никуда не годные бумаги.

Конечно, мы в настоящее время не имеем в виду никаких прямых законных постановлений, служивших в первой половине XVII столетия ограничением власти землевладельца над крестьянами; но уже одно то основное постановление, чтобы крестьянин имел свой двор, свое хозяйство и пахотную землю, которая прямо называлась крестьянскою и всегда резко отличалась от владельческой, служило важным ограничением власти землевладельца; он не мог крестьянина лишить земли, перевести во двор и обратить в свои холопи; права крестьянина на землю, вместе с поселением его на ней, делались неотъемлемыми, и никакое злоупотребление владельческой власти не могло посягать на них. По закону, владелелец, лишая крестьянина земли, с тем вместе разрывал все свои отношения с крестьянином и сам лишался его; он не мог ни продать, ни заложить крестьянина, он имел право только продавать или закладывать деревню с крестьянами; а при таковых продаже и залоге крестьяне только получали нового владельца, все же другие их отношения оставались прежними. Чтобы крестьянин непременно имел ту или другую землю в определенном количестве, -- это было государственным постановлением, которое не могло быть изменено ни какою частною сделкою. Таким образом, права крестьянина на землю были совершенно изъяты от произвола владельцев.

Вторым важным ограничением власти землевладельцев над крестьянами была крестьянская община: все порядные крестьяне постоянно свидетельствуют, что каждый крестьянин садился на землю владельца с обязанностью всякие господские сделья и страды работать наряду с другими крестьянами; следовательно, крестьянин явно поступал в члены крестьянской общины, и все распоряжения владельца относились к целой общине, а не к тому или другому крестьянину в отдельности; для целой же крестьянской общины, особенно в первой половине XVII века, когда община, недавно прикрепленная к земле, была еще очень сильна и имела полный свой суд и управу, распоряжения владельца не могли быть отяготительны и произвольны; владельцы волей-неволей сдерживали свой произвол, либо для них борьба с самостоятельною общиною была совсем не то, что борьба с одиночным беззащитным лицом, например с кабальным холопом.

Третьим ограничением власти землевладельцев служила нужда в людях. Землевладельцы в то время более заботились о привлечении к себе крестьян льготами и разными выгодами, а не об излишних отягощениях. Законное прикрепление крестьян к земле в жизни народа было еще так молодо, слабо и непривычно, что для крестьян казалось тягостию и без излишних отягощений со стороны владельцев; крестьянских побегов так было много и укрывательства еще так были удобны, что землевладельцам была одна главная забота -- удерживать крестьян за собою. Землевладельцы ратовали друг против друга, а не против крестьян; они старались превзойти один другого привилегиями и льготами крестьянам, чтобы приманить к себе больше людей. Прикрепление крестьян к земле разрушило естественное соответствие между запросом и предложением труда: оно в одном месте скопило многих работников, к явному обременению владельцев, а другие места оставило почти без работников; отчего одни землевладельцы должны были принимать разные средства для удержания работников, даже лишних, ибо по закону за беглого крестьянина платил подати сам землевладелец, а другие владельцы, напротив, должны были прибегать к разным мерам, чтобы пополнять недостаток в работниках. Лучшим сему доказательством служат все иски о беглых крестьянах, в которых постоянно владельцы жалуются на владельцев же, а не на крестьян. Во всех исках постоянно читаем жалобы, что такой то перевез крестьян силою, наездом, приезжал в деревню со своими людьми, или такой-то присылал людей подговаривать крестьян, чтобы они к нему переходили. Прямым сему свидетельством служит челобитная дворян и детей боярских, поданная царю Михаилу Федоровичу в 1641 году, в которой написано: "Бегают из-за них старинные их люди и крестьяне в государевы дворцовые и черные волости и села, и в боярские поместья и вотчины... и за всяких чинов за помещиков и вотчинников на льготы; и те многие помещики и вотчинники тем их беглым людем и крестьяном на пустых местах слободы строят и меж их беглые люди и крестьяне выжив за теми людьми урочные годы и надеясь на тех сильных людей, где кто учнет жити, приходя из-за тех людей, и достальных людей и крестьян из-за них подговаривают, и домы пожигают" и проч. (АИ. Т. III. С. 106). Таким образом, и закон, и устройство общества, и выгоды самих землевладельцев в первой половине XVII столетия были на стороне крестьян; а посему прикрепление их к земле не лежало еще на крестьянах тяжелым гнетом. Крестьяне резко еще отличались от рабов и в законе, и в жизни; в крестьянском быту столько еще было самостоятельности, независимости, обеспечения и других выгод, что крестьяне жили своими отдельными хозяйствами со своими дворами и усадьбами, имели свой рабочий скот и неотъемлемо владели данными им участками земли, даже нанимали себе земли и разные угодья на стороне, вели торговлю, имели дворы и лавки в городах и занимались другими разными промыслами от своего лица, а не от лица своего землевладельца; перед судом и законом они признавались членами Русского общества, а не безгласною собственностью землевладельцев. Крестьянский быт, без различия на черных и владельческих землях, представлял еще столько выгод, что нередко городские жители поступали в крестьянство, закладывались за землевладельцев. Стеснение крестьян большею частью было пока еще в отвлеченных правах, а не в жизни. Жизнь крестьянская, напротив, с прикреплением к земле, пока еще представляла, говоря вообще, более выгод против прежнего времени; ибо платеж податей и отправление повинностей ложились равномернее, а следовательно, были менее тягостны. И вообще, тягость прикрепления первоначально была ощутительнее для землевладельцев, а не для крестьян.

Нет сомнения, что по мере привычки к прикреплению и власть землевладельцев росла мало-помалу; и владельцы сороковых годов XVII столетия допускали уже более произвола, чем владельцы двадцатых годов того же столетия. Но правительство и закон, вслед за развитием владельческой власти над крестьянами, принимали свои меры к ограничению этой власти. Правительство в своих ввозных грамотах, хотя и предписывало, чтобы крестьяне слушались владельца и пашню на него пахали, и оброк ему давали, требовало, впрочем, и от владельца, чтобы он не налагал работ и оброков не носил. Судя по некоторым указаниям Белевской писцовой книги времен царя Михаила Федоровича, работы крестьян на землевладельцев имели определенный размер; ибо в сей книге земля, обрабатываемая крестьянами на владельца, постоянно показана в меньшем количестве против земли, обрабатываемой крестьянами на себя, а где владелец имел обширнейшую запашку против крестьянской, там запашка эта производилась или деловыми людьми владельца, или вольнонаемными работниками мимо крестьян; следовательно, работы крестьян на владельца были определены, а не зависели от произвола. А судя по позднейшим указам, даже времен Петровских, был также определен и доход или оброк владельца. Даже, кажется, землевладелец не мог насильно перевести крестьян с оброка на барщину. По крайней мере, в одной царской грамоте в Нижний Новгород 7126 (1618) года мы читаем, что крестьяне села Столпинского подавали челобитную государю, что они имеют грамоту, чтобы в казне Благовещенского монастыря за пашню и за всякие изделия платили Деньгами; и монастырь не иначе мог принудить своих крестьян к работам, как по суду государя, который послал грамоту к воеводе (в моем собр. грамот, No 14). Кроме того, Котошихин, современник царя Алексея Михайловича, прямо указывает на меры правительства против притеснения крестьян владельцами. Он меры эти разделяет на два вида: именно, в поместных землях и выслуженных вотчинах, за притеснение крестьян, земли отнимались у владельца на царя, сверх того, он обязывался возвратить крестьянам все то, что сбирал с них противозаконно; а в купленных вотчинах земли и крестьяне отнимались у жестокого владельца безденежно и отдавались его родственникам добрым людям. Вот подлинные слова Котошихина об этом предмете: "Как боярам и всяких чинов людям даются поместья и вотчины; и им пишут в жалованных грамотах, что им крестьян своих от обид и налог остерегати, а подати с них имати по силе, а не через силу... А будет который помещик и вотчинник нехотя за собою крестьян своих держати и хочет вотчинных крестьян своих продати, и наперед учнет брать с них поборы великие, не против силы, чем бы их привести к нужде и бедности, а себя станет наполнивать для покупки иных вотчин; и будет на того... будет челобитье, что он над ними так учинил, исторонние люди про то ведают и скажут по сыску в правду; и у таких поместья их и вотчины, которые даны будут от царя, возмут назад на царя, а что он с кого имал каких поборов через силу и грабежом, и то велят на нем взять и отдать тем крестьянам, а впред тому человеку, кто так уничит, поместья и вотчины не будут даны до веку. А будет кто учнет так чинить над своими вотчинными купленными мужиками; и у него тех крестьян возмут безденежно и отдадут родственникам его добрым людям". Таковые строгие меры ясно свидетельствуют, что закон и правительство не поблажали помещикам и вотчинникам и продолжали смотреть на крестьян как на особое государственное сословие со своими общественными правами и обязанностями, старались поддержать это сословие и отнюдь еще не думали отдавати его власти землевладельцев. Не доверять современному свидетельству Котошихина мы не можем, ибо оно оправдывается Уложением царя Алексея Михайловича и вполне согласно с общественным ходом дел того времени. Правительство, продолжая собирать подати по сохам, т.е. смотря по состоянию и средствам крестьян, естественно должно было заботиться, чтобы крестьяне имели более средств; ибо с увеличением их средств увеличивались и доходы казны, собираемые по животам и промыслам, а с уменьшением уменьшались. Ежели в самом прикреплении крестьян к земле правительство видело финансовую меру для более удобного и неотяготительного сбора податей, то, естественно, оно и должно было заботиться, чтобы эта мера достигала своей цели; а прямым препятствием к достижению сей цели было разорение крестьян от помещиков и вотчинников; следовательно, правительство, для собственных своих выгод должно было брать строгие меры против произвола землевладельцев и охранять права крестьян.