До нас дошли некоторые землевладельческие распоряжения относительно управления их крестьянами и об обязанностях крестьян в отношении к землевладельцам. Таков, например, наказ Воина Корсакова, главного управителя вотчинами Суздальского Покровского монастыря к приказчику Федору, 1622 года. В этом наказе, во-первых, определяются доходы приказчика, которые состояли в определенных сборах от продажи скота и изб, в определенных дарах на Пасху, на Рождество Христово и на Петров день, в пошлинах от суда, от варки пива и меда, от явки пришлых людей, поступающих в работники к крестьянам. Во-вторых, подробно описывается порядок, как пахать монастырскую землю, сеять и убирать хлеб; вот подлинные слова наказа: "А десятинную монастырскую пашню Федору велети пахати того ж села и деревень крестьяном вовремя, не испустя пашенного и посевного времени, а семен на ту десятинную пашню высевати на десятину по две чети ржи, по четыре чети овса, в монастырскую в казенную меру в ровно; а на выть велети пахати крестьянам монастырские пашни по две десятины, да взгону на выть по десятине в поле а в дву потомуж; а что останется у семенного хлеба верхов, и тот хлеб, верхи, перемерять и сыпать в монастырскую житницу, да и тот посев и остаточные за семены верхи написать на список. А как даст Бог монастырской хлеб поспеет, и Федору велети жати тот хлеб с монастырских десятин, снопы щитаючи сотницами, о по щоту сколько с которой десятины числом снопов сотниц будет, и Федору велеть писать в ужинные книги именно того ж села земскому или церковному дьячу, подлинно, порознь... И велети крестьяном, монастырская пашня пахати во время наперед своей крестьянской пашни, неиспустя пашенного и посевного времени; и велети ту пашню пахати намягко, чтобы груд не было, и неоранные б пашни меж оранных борозд крестьяне не пропускали. А навоз на монастырскую десятинную пашню велети крестьяном возить с монастырских дворов, а будет с монастырских дворов навозу на десятинную монастырскую пашню будет мало, или будет где на монастырском дворе животины монастырской нет; и Федору на монастырские десятины велеть возить с их крестьянских и с бобыльских дворов на выть по сороку колышек мерных, а мера в колышке в длину семь пядей, а поперек четыре пяди, а вверх три пяди; и того ему смотрити и беречи накрепко, чтобы крестьяне на монастырскую десятинную пашню навоз возили по сему наказу сполна и на ближние и на дальние десятины ровно, а не довезши б до пашни по лесом и по врагом, для своей легкости, навоз не метали, чтобы однолично монастырская десятинная пашня унавожена была вся гораздо". В-третьих, наказ запрещает крестьянам нанимать землю мимо монастырских земель: "А на сторонах Федору того села крестьяном наемных пашен нигде никому пахати невелети, а давати крестьяном пустых вытей пашни пахать из выдельного хлеба, из третьяго, или из четвертого, или из пятаго снопа, смотря по пашне, как бы было монастырю прибыльнее... А из денежного оброка пустых пашен пахать не давати и на сторонах у вотчинников и у помещиков, опричь Покровских земель, пашен пахать, сена косить наймывати нигде никому не велети, чтобы монастырские села не пустели, и пашня незапереложела" (ААЭ. Т. III. No 217). Из этого наказа мы видим, что крестьянские работы и повинности относительно к землевладельцам в первой половине XVII столетия были довольно значительны; но они однюдь не были значительнее работ и повинностей, лежавших на крестьянах в XVI столетии, до прикрепления их земле. Чтобы яснее видеть это, мы сравним грамоту 1590 года о повинностях и работах крестьян Новинского монастыря с настоящим наказом. По настоящему наказу на крестьянскую выть положено по две десятины, да згону десятину; в уставной же грамоте назначено только по полуторе десятины на выть; следовательно, наказ, по-видимому, требует от крестьян сравнительно больших работ. Но по наказу все работы крестьян ограничиваются только унавоживанием и пашнею земли, посевом и уборкою хлеба в скирды и одонья, других работ наказ не требует с крестьян; напротив того, по уставной грамоте, кроме пашни, унавоживания, посева и уборки хлеба с крестьян еще требуются в пользу монастыря: сенокос, молка и отвоз в Москву хлеба, по две четверти на выть, возка на монастырские строенья, по трехсаженному бревну с выти, и платеж по алтыну за каждую подводу в том году, в котором ни дров ни бревен не потребуется в монастырь, строить своим кочтом из монастырского леса монастырские дворы и хоромы по селам и, сверх того, оброк в пользу монастыря с выти, на Петров день и на Рождество Христово по 20 яиц; да на тот же срок на Рождество Христово с выти по две гривенки коровьего масла, по сыру, да по овчине, а ежели деньгами, так за овчину по алтыну, за сыр по две деньги, да повытно же прясть лен и посконь на скатерти и шерсть с монастырских овец на сукна. Таким образом, сравнение наказа с уставной грамотою ясно показывает, что в первые пятьдесят или сорок лет прикрепления крестьян к земле их работы и повинности в отношении к землевладельцам не только не увеличились, но, кажется, еще уменьшились в сравнении с работами и повинностями, которые они несли до прикрепления к земле. Следовательно, здесь доказывается самым делом высказанное мною выше заключение, что с прикреплением крестьян к земле, по отсутствию свободного уравнения между запросом и предложением труда, владельцы старались не об отягощении крестьян, а о доставлении им больших льгот, дабы таким образом привлекать к себе больше работников.
Вообще должно сказать, что прикрепление крестьян к земле, впоследствии сделавшее их крепостными людьми владельцев, до Уложения 1649 года было еще довольно слабо и не совершенно уничтожало прежние их переходы от одного владельца к другому; сроки давности на отыскание беглых крестьян, сперва пятилетний, а потом десятилетний, довольно ясно намекают, что закон и правительство еще не совсем были против переходов, не решались на совершенное их уничтожение. Тогдашние землевладельцы хорошо понимали, что сроки давности сильно препятствуют полному прикреплению крестьян, и в общей своей челобитной, поданной царю Михаилу Федоровичу в 1641 году, писали: "Которых они беглых своих крестьян за кем проведают, а урочные лета тем беглым крестьянам не отойдут; и они в тех своих беглых крестьянах суда и указу добиться не могут, а которые и засудясь за судным делом завершенным волочатся многое время; а которые де их беглые крестьяне из урочных лет выйдут; и в тех им крестьянах и от суда урочными леты отказывают. И государь бы их пожаловал, беглым из-за них крестьянам урочные лета велел отставить; а велел бы им государь тех их беглых крестьян и бобылей отдавати по поместным их и вотчинным дачам и по писцовым книгам, и по выписям, кто кому чем крепок" (АИ. Т. III. С. 110). Но царь в то время не решился исполнить просьбу землевладельцев и оставил десятилетний срок для возвращения беглых крестьян, и тем самым снова законно подтвердил возможность переходов, хотя и противозаконных. Таким образом, во время царствования Михаила Федоровича крестьяне не только не были крепостными людьми землевладельцев, но и к самой земле не совсем были крепки; частное же их хозяйство, по всему вероятию, значительно улучшилось, ибо с прикреплением к земле платеж казенных податей и отправление повинностей сделались равномернее; что же касается до общественного положения крестьян, как сословия, то оно осталось нисколько неизмененным против того, каковым было до прикрепления; прикрепление легло одинаково не только на всех крестьян государевых и владельческих, но и на посадских и служилых людей; следовательно, в этом отношении сравняло все сословия.
КРЕСТЬЯНЕ В ЦАРСТВОВАНИЕ ЦАРЯ АЛЕКСЕЯ МИХАЙЛОВИЧА
Положение крестьян по закону
Положение крестьян вскоре по смерти царя Михаила Федоровича изменилось; десятилетний срок, так много еще способствовавший крестьянским переходам и так неугодный землевладельцам, наконец, при новом царе, был отменен совершенно. Еще в первый же год по смерти царя Михаила Федоровича, дворяне и дети боярские всех городов били челом царю Алексею Михайловичу и в челобитной своей писали: "Служили мы отцу твоему государеву тридцать два года, также и прежним государем служили беспрестанныя службы, и от служеб обедняли и одолжали великими долги, и коньми опали, а поместья и вотчины наши опустели, и домы наши оскудели и разорены без остатку от войны и от сильных людей, которые люди наши и крестьяне выходят из-за нас за сильных людей за бояр, и околничих, и за ближних людей, и за власти, и за монастыри; и государев указ к отдаче тех наших беглых крестьян урочные годы десять лет. А мы по вся годы бываем на государевых службах; и в те урочные годы про тех своих беглых крестьян проведати не можем. А иные сильные люди беглых наших крестьян для тех урочных лет развозят по дальным своим вотчинам; и как тем нашим беглым крестьянам урочные годы пройдут, и они тех наших беглых крестьян привозят в вотчины свои, которые с нами смежно, да и достальных людей наших и крестьян из-за нас вывозят в свои ж вотчины и поместья, и тех наших беглых крестьян называют своими старинными крестьяны. А иных крестьян наших те беглые крестьяне, живучи за сильными людьми, пишут в писцовые книги и в ссудные записи заочно, дружа тем, за кем они живут, бегая от нас. И государь бы нас пожаловал, велел в отдаче беглых крестьян урочные лета отставить, и пожаловал бы государь, велел тех беглых наших крестьян отдавать нам по писцовым книгам и по выписям, как мы тех своих беглых крестьян проведаем, и не в урочные лета" (ААЭ. Т. IV. No 14). Это челобитье в сущности своей одинаково с подобным челобитьем, поданным городовыми дворянами царю Михаилу Федоровичу в 1641 году; в том и другом ясно изображается, что урочные годы, для отыскания беглых крестьян, служили важным средством для перехода их с одной земли на другую, следовательно, при урочных годах крестьяне еще не совсем были крепки земле.
В 1641 году челобитье дворян об отмене урочных лет, как мы уже видели, не имело успеха, царь оставил десятилетний срок в законной силе; но второе челобитье 1645 года было успешнее: новый царь отменил урочные годы на будущее время, но за прошедшее оставил в прежней силе старый десятилетний срок. В писцовом наказе 1646 года сказано: "Государь-царь и великий князь Алексей Михайлович всея Русии указал и бояре приговорили: той статье о крестьянех быть по уложенью прежних государей и, как учинено при его государеве отце, блаженныя памяти при великом государе, царе и великом князе Михаиле Федоровиче всея Русии в 149 году, потому что пред уложением прежних государей прибавлено пять лет, и учинено вдвое, десять лет... А где писцы наедут пустые дворы, и учнут им помещики и вотчинники сказывать, что от них из тех дворов крестьяне и бобыли побежали; и им о том распрашивать подлинно, и писать тех крестьян и бобылей и их детей, и братью, и племянников с отцы и с прозвищи, и кто в котором году выбежал, в указные десять лет, а далее десяти лет не писать. А то им сказывать, будет кто чужого крестьянина напишет за собою в бегах, а после про то сыщется; и им быть в жестоком наказанье. А как крестьян и бобылей, и дворы их перепишут; и по тем переписным книгам крестьяне и бобыли, и их дети, и братья, и племянники будут крепки и без урочных лет, и которые народятся после той переписки, и учнут жить дворами вновь, и тех дворов лишними дворами не ставить, потому что отцы их в переписных книгах написаны" (ibid.). Таким образом, писцовым наказом 1646 года крестьяне, попавшие в новую перепись, навсегда прикреплены к земле со своими детьми, братьями и племянниками, живущими не отдельно, и с тем вместе для всех сих крестьян и для их потомства навсегда отменены урочные годы, они объявлены крепкими земле и без урочных лет.
Писцовый наказ 1646 года известен печатно только в циркуляре к писцам Московского уезда; но на деле он касался не одной Москвы с уездом, а всего Московского государства. Я имел в руках рукописные переписные книги 1646 года Суздальского и некоторых других уездов, составленные по сему наказу; следовательно, распоряжения сего наказа о прикреплении крестьян к земле без урочных лет были для всей России. Но правительство не остановилось и на этом наказе: в следующем же 1647 году и десятилетний срок для вывоза крестьян за прежние годы был изменен в пятнадцатилетний. В царской грамоте от 19 октября 1647 года сыщику Константину Койсарову сказано: "И ты б наших Сумерские волости и Старополья сошлых крестьян, которые живут за Новгородским митрополитом и за монастыри и за помещики, сыскивал по нашему наказу и выводил тех сошлых крестьян в Сумерскую волость на прежние их участки, где кто жил, за пятнадцать лет, или малым чем больши, со всеми их животы". То же подтверждено определением от 24 октября того же года, относительно беглых крестьян из Заонежских погостов; в определении сем сказано: "Послать грамоты к Василью Золотареву (сыщику), велеть вывозить всяких крестьян по государеву указу, за пятнадцать лет, а больши пятнадцати лет не вывозить, и даней никаких больши того не имать, и насильства никому никакого не чинить" (Доп. к акт. ист. Т. II. No 32, 33).
Наконец, Соборное Уложение 1649 года совершенно отменило урочные годы и за прежнее время; оно указало: беглых крестьян всех без различия -- какие бы они не были, дворцовые ли, или черных волостей, или помещичьи, или вотчинничьи, -- возвращать на старые места жительства бессрочно; а термином, с которого считать их принадлежащими той или другой местности, положило писцовые книги, составленные после пожара 1626 года; кто где записан по сим писцовым книгам, тот непременно и бессрочно и должен быть возвращен туда, где записан, даже дети записанного в сих писцовых книгах должны возвращаться на старое место жительства отца, хотя бы сами и не были записаны в писцовых книгах. Правилам этого нового прикрепления в Уложении посвящена XI глава.
Первая статья XI главы Уложения прямо говорит: "Которые государевы дворцовых сел и черных волостей крестьяне и бобыли, выбежав из государевых дворцовых сел и черных волостей, живут за патриархом и за митрополиты... и за всякими вотчинники и помещики; а в писцовых книгах, которые книги писцы подали в поместный и иные приказы после Московского пожару, прошлого 134 году, те беглые крестьяне или отцы их написаны за государем; и тех государевых беглых крестьян и бобылей, сыскивая, возити в государевы дворцовые села и черные волости, на старые их жеребьи, по писцовым книгам, с женами и с детьми и со всеми их крестьянскими животы без урочных лет". Почти то же повторяет вторая статья той же главы относительно беглых крестьян и бобылей, бежавших с поместных и вотчинных земель; только здесь по самому ходу дела термином возвращения положены не одни писцовые книги, поданные после 1626 года, но и другие документы о правах вотчинника или помещика. "Будет ли, -- сказано в статье, -- те их беглые крестьяне, или тех их беглых крестьян отцы, в тех писцовых книгах за ними написаны, или после тех писцовых книг, те же их крестьяне или их дети по новым дачам написаны за кем в отдельных или в отказных книгах". Сим положением Соборное Уложение 1649 года признало порядок первого прикрепления крестьян к земле, узаконенный в конце XVI столетия, и отменило все уклонения от сего порядка, бывшие до сего времени, и одним почерком пера уничтожило не только свободу, но и возможность крестьянского перехода с одной земли на другую. Теперь крестьянин, прикрепленный к земле и записанный таковым по писцовым книгам, поданным после 1626 года, уже потерял все законные способы оставить одну землю и поселиться на другой, и ни один землевладелец уже ничем не мог извиниться в принятии беглого крестьянина. Само Уложение ясно говорит, что теперь только крестьяне окончательно прикреплены к земле; в третьей статье XI главы сказано: "А владенья за тех крестьян на прошлые годы, до сего нынешнего Уложения, не указывать; и которые крестьяне, будучи в бегах, дочери свои девки, или сестры, или племянницы выдали замуж за крестьян тех вотчинников и помещиков, за кем они жили, или на сторону в иное село или деревню, и того в вину не ставить, и по тем девкам мужей их прежним вотчинникам и помещикам не отдавать. Потому что о том, по нынешний государев указ, государевы заповеди не было, что никому за себя крестьян не приимати, а указаны были беглым крестьянам урочные годы".
Полное прикрепление крестьян к земле по Уложению простиралось не только на самих крестьян, записанных в писцовых и переписных книгах, но и на их детей, которые родились у крестьянина в то время, когда он в бегах жил за другим владельцем, и даже на зятьев, ежели крестьянин, будучи в бегах, выдал за кого свою дочь, или крестьянская девка или вдова в бегах вышла за кого замуж; все эти лица по суду и по сыску возвращались старому владельцу, от которого бежал крестьянин-отец, записанный в писцовых или переписных книгах; не возвращались только те сыновья, которые жили отдельно от отца, своим семейством, своим двором. В 28 статье XI главы сказано: "И доведутся те крестьяне, по суду взяв у ответчика, отдать исцу; и тех крестьян отдавать исцом во крестьянстве с женами и с детьми, которых детей тех беглых крестьян хотя и в писцовых книгах не написано, а живут с отцом своим и с матерью вместе, а не в разделе". А в 17 статье той же главы: "А будет из-за кого выбежит крестьянин или бобыль, и в бегах дочь свою девку, или вдову выдаст замуж за чьего кабального человека, или за крестьянина, или за бобыля того, к кому он прибежит, а после того тот беглый крестьянин по суду доведется отдать с женою и с детьми тому, из-за кого он выбежит; и с тем беглым крестьянином или бобылем прежнему его помещику отдать и зятя его, за кого он в бегах дочь свою выдаст. А будет у зятя будут дети с первою его женою; и тех его первых детей челобитчику не отдавати". А 18 статья той же главы гласит, что ежели бы крестьянин в бегах выдал дочь свою замуж на сторону, а не в том имении, где он жил в бегах, то по суду, при возвращении беглого крестьянина к прежнему владельцу, отдавался прежнему владельцу и зять его, живущий на стороне.