Конечно, все сии и подобные строгие меры против беглых крестьян и их принимателей касались только до тех крестьян и владельцев, которыми нарушался закон о прикреплении, и нисколько не изменяли положений крестьян вообще; оно и при этих указах должно было оставаться таковым же, каковым утверждено по Уложению 1649 года. И действительно, оно оставалось таковым во многих отношениях, но не во всех. К концу царствования Алексея Михайловича владельцы начали переводить крестьян и меняться ими без земли, как крепостными людьми по сделочным записям и по купчим. Это прямо свидетельствует дошедшая до нас память 1675 года, присланная из холопья приказа в поместный; в ней написано: "В приказе холопья суда в записной холопьей книге всяких чинов людям старинным и полонных людей и вотчинных крестьян по поступным записям записывают; и записав в книги те поступныя записи за дьячею приписью из приказу, холопья суда отдают тем людям, кому те поступныя даны, и с тех поступных пошлин великого государя в приказе холопья суда поголовных емлют по три алтына с человека".
Таким образом, крестьяне, подобно холопам, стали предметом частных сделок между владельцами: их начали продавать и менять отдельно от земли, как будто бы они были крепки не земле, а владельцам, и сделки сии записывались в приказе холопья суда, в холопьей книге, с взятием поголовных пошлин -- по три алтына с человека, именно тех пошлин, которые брались по 1 закону с записки холопьих кабал; тогда как при записке крестьянских порядных брались пошлины или с заряду или с ссуды, а отнюдь не с головы. При таком прямом свидетельстве приказа холопья суда можно подумать, что был издан новый, не дошедший до нас закон, обративший крестьян в крепостных холопов, или допустить, что само Уложение 1649 года сравняло крестьян с холопами, или, по крайней мере, тогдашняя приказная практика так толковала статьи Уложения о крестьянах; но такового закона за время царя Алексея Михайловича до 1675 года не было, и приказная тогдашняя практика не допускала подобного толкования статей Уложения. Этому ясным свидетельством служит одна официальная справка поместного приказа при докладе 1682 года; в ней написано: "В Уложении [7]157 (1649) года в XI главе, в 6 статье напечатано: из-за кого беглые крестьяне и бобыли по суду, по сыску и по писцовым книгам будут отданы исцам, или без суда кто отдаст по Уложенью; и тех крестьян по челобитью тех людей, за кем они в бегах жили, записывать в поместном приказе за теми людьми, кому они будут отданы. А кто кому поступится крестьян в бегах, и тех крестьян по сделочным записям записывать ли, того в Уложеньи не напечатано. А с Уложенья 157 года по [7] 184 (1676) год, по сделочным записям записки крестьянам в поместном приказе не было". Ясно, что поместный приказ не имел в виду никакого закона, по которому бы можно было записывать крестьян по сделочным записям, и, следовательно, такового закона до 184 года не было, и Уложенье таковой записки крестьян по сделочным записям не разрешало, как прямо гласит приведенная справка поместного приказа. Поэтому приказ холопья суда записывал крестьян наравне с холопами по поступным записям самостоятельно, не имея на это никакого закона, да и в самой памяти его, приведенной выше, нет ссылки ни на один закон, ни на толкование Уложения 1649 года. Ясно, что все сделки по мене и продаже крестьян без земли начали появляться в последние годы царствования Алексея Михайловича, как злоупотребление власти землевладельцев; но дело на этом не остановилось. В конце 1675 года знаменитый царский любимец, боярин Артемон Сергеевич Матвеев, пользуясь полною доверенностью царя Алексея Михайловича, 13 октября 1675 года выхлопотал указ, по которому царь дозволил ему записать за собою крестьян по сделочным записям в поместном приказе; а за царским любимцем и другие стали также записывать за собою крестьян по сделочным записям. Об этом прямо и ясно говорит приведенная выше справка поместного приказа. Вот подлинные слова справки: "И во 184 году октября с 13 числа, по указу блаженныя памяти великаго государя, по подписной челобитной, за пометою думного дьяка Лариона Иванова, по челобитью Артемона Матвеева, по сделочным записям крестьян в поместном приказе за ним, Артемоном, и с того числа за иными по сделочным же крепостям и по купчим крестьяне, записываны без подписных челобитен" (ПСЗ. No 046). Таким образом, самовольная, неоснованная на законе практика землевладельцев и приказа холопья суда в первый раз утверждена законом в последние месяцы жизни царя Алексея Михайловича, и с сим утверждением тесно связано имя знаменитого царского любимца Матвеева; по его челобитью и для него собственно был издан указ от 13 октября 1675 года, а после уже и другие стали на него ссылаться. Поместный приказ начал записывать крестьян по сделочным крепостям и по купчим, уже без подписных челобитен, т.е. без доклада государю, как прямо сказано в справке поместного приказа. Итак, не произвольное толкование Уложения 1649 года, которого тогдашняя юридическая практика не допускала, как свидетельствуют сами памятники;* а злоупотребление власти землевладельцев, поддерживаемое приказом холопья суда, и, наконец, закон, данный по челобитью царского любимца, к концу царствования Алексея Михайловича допустили продажу крестьян без земли и, таким образом, до некоторой степени сравняли крестьян с холопами, но только до некоторой степени, а не совсем. Указ 13 октября 1675 года положил, собственно, начало этому сравнению, но, в сущности, во все время царствования Алексея Михайловича и долго еще после него, за крестьянами много еще было отличий против холопов, как увидим впоследствии.
______________________
* Правду сказать, новейшие исследования прямо говорят, что поводом к сравнению крестьян с холопами было само Уложение 1649 года. Они указывают, что по 3 0 и 31 статьям XI главы по 5 статье XIX главы Уложения владельцы могли переселять крестьян с одной своей земли на другую свою же землю; но переселение на свою же землю не есть еще продажа крестьян без земли. Или по 12 статье XI главы беглые крестьяне переводились по суду и по сыску на старые земли с женами и с детьми, и даже с зятьями, или по 73 статье XXI главы в случае убийства крестьянина одного владельца крестьянином другого владельца, убийца или другой крестьянин по выбору отдавался со всею семьею тому владельцу, которому принадлежал убитый. Но в сих статьях крестьяне переводились с земли одного владельца на землю другого по суду, по распоряжению государства; следовательно, закон по Уложению еще не подчинял частным сделкам перевод крестьян с одной земли на другую, а перевод по суду никоим образом нельзя признавать поводом к частной продаже крестьян без земли. По крайней мере, как мы уже видели из справки Поместного Приказа, тогдашняя судебная практика не допускала подобного толкования статей Уложения; посему нынешние предположения исследователей падают сами собою.
______________________
Положение крестьян в жизни, на практике
От законодательных памятников о крестьянстве мы теперь перейдем к частным делам, касающимся того же предмета, обратимся к самой жизни общества при царе Алексее Михайловиче и посмотрим -- насколько общественная и частная жизнь в отношении к крестьянству согласовались с законом, какое влияние полное прикрепление крестьян к земле, по Уложению, имело на положение крестьян в обществе и на их отношения к землевладельцам, что изменилось в крестьянском быту и что осталось неприкосновенным, в чем жизнь отстала от закона и в чем опередила его.
Говоря об указе от 15 февраля 1658 года, я уже имел случай заметить, что прикрепление крестьян к земле, установленное Уложением, еще не утвердилось в жизни; и это действительно было так, чему служит явным свидетельством ряд указов против беглых крестьян и их принимателей, каковые указы продолжались еще издаваться и после царя Алексея Михайловича; следовательно, жизнь Русского общества еще туго мирилась с законом о прикреплении. В жизни столько еще было противоречий прикреплению, что оно не могло вполне удовлетворить ни землевладельцев, ни крестьян; побеги крестьян и принимание беглых продолжались в значительных размерах, несмотря ни на какие строгости закона, что засвидетельствовано множеством жалоб и тяжб, относящихся до беглых крестьян. Строгости Уложения и последующих указов здесь также мало помогали, как и уклончивые, более мягкие меры прежнего законодательства; разладицу жизни с законом нельзя уничтожить ни строгостью, ни мягкостью. Жизнь обыкновенно долго противоборствует закону, не согласному с ее коренным устройством, выработанным историей; она более или менее удачно всегда находит средства обойти неугодный закон; и эта-то борьба Русской жизни с законом о прикреплении была одной из главных причин того, что и после Уложения 1649 года крестьяне долго еще оставались почти в том же общественном и частном положении, в каком они были до прикрепления, частью на основании закона, а частью мимо закона. Мы уже видели, в какое положение крестьяне были поставлены законом по Уложению; теперь рассмотрим, что они удержали из прежней своей жизни, или по согласию с законом, или против закона, по прежней привычке и по тем удобствам или неудобствам, которые представляло общественное устройство тогдашней жизни.
По согласию с законом крестьяне и после Уложения 1649 года удержали за собою древнее право свободно рядиться на любую землю, где их примут. Уложение далеко не всех крестьян прикрепило к земле: все крестьянские дети, отделившиеся от отцовской семьи и не попавшие в переписные книги, по Уложению считались вольными государевыми людьми; они ходили по наймам, кормились разными работами и беспрепятственно переходили из города в город, из волости в волость, нанимались в годы и поденно, как находили для себя удобнее, занимались и земледелием в качестве вольнонаемных работников, и другими промыслами, даже женились и заводились семействами; и ни одна община, ни один землевладелец не мог предъявлять на них своих прав до тех пор, пока они сами не изъявляли согласия поселиться на чьей-либо земле, или, как тогда писалось, дать на себя порядную во крестьянство. Только с выдачей порядной они переставали быть вольными государевыми людьми и делались крепкими земле, на которой поселились, становились крестьянами. Порядная во крестьянство была чисто гражданскою сделкою, взаимным договором землевладельца с крестьянином, ни закон, ни правительство в это дело не мешались; все условия порядной, за исключением прикрепления к земле, зависели от взаимного согласия договаривающихся сторон; вольного государева человека никто не мог принудить дать на себя порядную или написать в порядной такие условия, на которые он не согласен. Порядные, писанные при свободном крестьянском переходе, и порядные по прикреплении крестьян и после Уложения 1649 года совершенно одинаковы, и вся разница состоит только в том, что по прикреплении стали писать: "А с той земли мне не сойти и ни за кого не порядиться и не задаться"; но и это условие, требуемое Уложением, не было постоянным, встречаются порядные во крестьянство, в которых крестьяне и после Уложения выговаривают себе право перехода, или с платежей убытков, или с обязанностью посадить жильца на свой участок. Так, например, вольный государев человек Иван Федоров, 20 июня 7157(1649) года, давая на себя крестьянскую порядную запись в Софийскую вотчину за митрополита Никона в Тесовскую волость, в деревню на Судовую Пристань, пишет: "А будет мне Ивану тут не поживется; и мне бы вольно на свое место иного порядить на тот участок, и мне бы выйти на иное место в Софийскую же вотчину или куцы ссяжно" (МГАМИД. Записная книга No 36, лист 80). Таким образом, жизнь по возможности обходила требование закона; по Уложению крестьянин был крепок земле, а в порядной крестьянин выговаривает себе право перехода, ежели не поживется, только с условием на свое место сыскать жильца; и эта порядная, как акт совершенно законный, беспрепятственно записывается в крепостные официальные книги в приказной избе; стало быть, само правительство смотрит как бы сквозь пальцы на то, что жизнь старается обойти требования закона; ему нужно только, чтобы земля не лежала в пусте.
По свидетельству порядных, крестьяне в своих отношениях к землевладельцам почти совершенно зависели от условий, в которые сами поставляли себя в своих порядных, следовательно, отношения крестьян к владельцам более или менее определялись взаимным согласием землевладельца с крестьянином, а не произволом землевладельца. Крестьянин зажиточный, не нуждающийся в господской ссуде, выговаривал себе условия более выгодные и льготные, а крестьянин бедный, нуждающийся в господской ссуде, пришедший к господину, как тогда писалось, только телом и душой, соглашался на условия менее выгодные. Крестьяне зажиточные, не нуждающиеся в господской ссуде, и после Уложения сохраняют характер жильцов, постоянных наемщиков, и платят только оброк, обозначенный в порядной, но не участвуют в господских работах или участвуют в известном размере, ими же определенном. Так, например, крестьянский сын Иван Иванов, давая на себя порядную в бобыли, пишет: "Се аз Иванко Иванов, сын крестьянской, вольной человек, урожденец Выгозерского погоста, портной мастор, порядился есми Вотские пятины за Богдана Ивановича Самарина в бобыли нынешняго [7]15 7 (1649) года октября 8 числа, за оброк мне Ивану своего бобыльства своего рукоделья портнаго мастерства шити на него Богдана и на сына его Василья, всяк год с Покрова Богородицы четыре недели в году. А за иного помещика и за митрополита, и за монастырские вотчины во крестьяне и бобыли нерядиться. И вольно мне Ивану в государеве земле по городам и по деревням промышлять своим рукодельем портнаго мастерства" (ibid. Л. 86). Или другой вольный человек, крестьянский сын, в своей порядной пишет: "И мне Захарью с своего бобыльского участка государю своему Богдану Ивановичу оброк платить денег по рублю, Московским числом, на всяк год, а дела его помещицкаго никакова не делать, опричь того, что оброк ему платити" (ibid. No 35, 136). Или подобное же условие -- не работать на землевладельца в ряд с другими крестьянами, пишет в своей порядной Игнатий Иванов, 25 октября 7158 (1650) года. Вот самая порядная: "Се аз Игнатий Иванов сын, вольный человек, и с детьми своими, с Трофимом, да с Иваном, да с Прокофьем, порядилися есми Николы Чудотворца за Лятцкой монастырь за строителя старца Гурья и с детьми своими во крестьяне в Колотовской погост, в Никольскую вотчину, в деревню в сельцо Ушерско, на выть земли в готовые хоромы. И мне Игнатью с детьми своими жити за тем Никольским монастырем во крестьянех безвыходно, и на той выти земли в селце Ушерско, да в пустоши Тополеве в Никольской земле в половины пашня пахать и сено косить. И мне Игнатью и с детьми своими, будучи во крестьянех, монастырского уделья не делать, а давать мне, Игнатью, и с детьми своими ему строителю старцу Гурью за монастырскую работу и за сделье и за сенную копну по два рубли на всякой год; и с пашни мне, Игнатью и с детьми своими давать по вся годы четвертый сноп. Да мне, Игнатью сверх того одному во всяком году работать в монастырь неделя, да на всякий год привозить в монастырь мне, Игнатью, по четыре возы дров" (ibid. Л. 408). Такое же почти условие написал Еремей Иванов в своей порядной, данной ноября 7158 (1650) года, в порядной сказано: "И мне, Еремею, жити за тем Никольским Лятцким монастырем в крестьянех безвыходно... И мне, Еремею, за монастырскую страду, и сделье на всякой год платить и за сенокос по рублю, а с пашни мне, Еремею, на всякой год давать четвертый сноп, а привозити мне, Еремею, обмолота тот хлеб в монастырь, да привозить по два возы дров, да сверх того на всякий год работать в монастыре три дни" (ibid. Л. 405). Или вольный человек Артюшка Иванов, 30 января 7158 года, поряжаясь во крестьяне за Тимофея Сукина, в порядной своей пишет: "А после льготных годов на него Тимофея мне всякое дело делать в недели по два дни с лошадью" (ibid. Л. 477). Или в порядной, данной в 1661 году, вольный государев человек Федор Семенов пишет: "Порядился есми с женою и детьми в бобыльство Пречистые Богородицы Тихвина монастыря... в деревню Новинку, на Лазаревской участок; и на том мне участке поставить хоромы, и тот участок пахать, а с году на год платить в монастырь, за монастырскую страду оброку по рублю. А учнут из монастыря приносить кузло; и мне на монастырь ковать всякое кузло, а им за кузло в оброчные деньги в тот годовой рубль заворачивать; а с участка с тяглого имать в монастырь сноп, как у иных бобылей ведется, а на монастырскую работу мне с того участка ни на какую не ходить и работы никакой не наметывать сверх того оброчного рубля, и с участка мне никуда не сойти, ни за кого не рядитца" (АЮ. С. 211).