Но нельзя отрицать, что прикрепление крестьян к земле много содействовало к развитию власти землевладельца в ущерб крестьянской самостоятельности и к ослаблению прав общины, особенно в исстаринных крестьянах. Здесь жизнь волей-неволей пошла мимо закона, и прежде всего дала землевладельцу страшное и противоестественное право телесного наказания крестьян. До прикрепления землевладелец мог управляться с непослушным или нерадивым крестьянином, отказавши ему от участка земли, но с прикреплением землевладелец потерял эту возможность; отказ от земли или увольнение крестьянина перестало уже быть наказанием и угрозою, а, напротив, сделалось милостью; увольняя крестьянина, владелец давал ему свободу идти и рядиться куда угодно и принимал на себя платеж государственных податей, лежащих на оставленном участке; следовательно, по неволе владельцы должны были прибегнуть к другим мерам принуждения -- к денежным пеням, а как с иного нерадивого и ослушного крестьянина и взять было нечего, то к телесному наказанию. Из этих двух мер первая еще иногда употреблялась и до прикрепления крестьян к земле. Так, в известной нам уставной грамоте крестьянам Новинского монастыря, писанной в 1590 году, сказано: "А который крестьянин ослушается в какове монастырском деле; и игумену на ослушнике велети приказчику взяти гривну в монастырскую казну, а ослушника послати на монастырское дело". О второй же мере мы не имеем никаких известий до прикрепления, о ней не упоминается ни в одном старом наказе об управлении крестьян, ни в одной уставной грамоте; даже по прикреплении крестьян к земле эта мера не вдруг вошла в употребление между землевладельцами. Так, в наказе 1632 года, данном управителю вотчины Суздальского Покровского монастыря, все наказания крестьян ограничивались разными денежными пенями; но в другом наказе об управлении теми же вотчинами, данном в 1653 году, уже являются и телесные наказания, но еще не во многих случаях; в наказе сказано: "А буде кои крестьяне заказу не учнут слушать, и по кабакам станут животы свои пропивать; и тех крестьян имать и за первую вину велеть перед попом и перед старостою и перед крестьяны на сходе бить батоги нещадно, да с них же имать на монастырь пени по осми алтын по две деньги, и записывать тех крестьян вины в тетрадь подлинно, за что который крестьянин бит и за какую вину, и что с него пени на монастырь будет взято" (ААЭ. Т. IV. No 67). Та же мера в другой раз встречается в наказе 1673 года, данном управителю вотчин Вяжицкого монастыря; в наказе сказано: "Которые крестьяне утаят какого хлеба; и ему старцу Иоасафу с целовальником, сведав, утаенный хлеб вынять и описать весь на монастырь бесповоротно; а того, который утаит, бить батоги перед волостными людьми нещадно, и доправить на нем пени два рубли, четыре алтына полторы деньги" (Доп. к акт. ист. Т. IV. No 86). По прямому свидетельству памятников, телесные наказания крестьян землевладельцами вошли в употребление только после Уложения 1649 года, т.е. со времени полного прикрепления к земле; впрочем, и в это время они еще не были во всеобщем употреблении; так, например, в наказе 1658 года, данном управителю вотчин Печерского Нижегородского монастыря, наказания крестьян еще по-прежнему ограничиваются денежными пенями; в наказе сказано: "Да ему же старцу имати с огурников по гривне, которые крестьяне по целовальникову и по заказщикову наряду на монастырское сделье не пойдут" (ibid. No 43). Как бы то ни было, с полным прикреплением крестьян к земле, мало-помалу телесное наказание крестьян владельцами впоследствии вошло во всеобщее обыкновение и было одним из главных средств к развитию и злоупотреблению власти землевладельцев в ущерб крестьянской самостоятельности.
Вторым важным последствием полного прикрепления крестьян к земле, способствовавшим злоупотреблению землевладельческой власти в ущерб крестьянской самостоятельности, была продажа крестьян без земли. Эта продажа по закону, как мы уже видели, была допущена не прежде последних месяцев жизни царя Алексея Михайловича; но на деле она, хотя изредка, встречается еще в начале царствования сего государя. Так, до нас дошла одна поступная крестьянская запись, написанная 17 мая 1647 года: в ней Дружина, Осип и Семен Ивановы дети Протопопова пишут: "Дали есмя на себя ею запись Гарасиму Васильеву сыну Веригину в том, что мы посту-пилися ему Гарасиму из вотчинной своей деревни из Хвощна, Глажинского погоста, вотчинного своего крестьянина Титка Михайлова, а прозвище Максимка, с женою и с детьми, с сыном Исачком, да с сыном Мокейком, самачетверта за долг бесповоротно; и ему Гарасиму того нашего вотчинного крестьянина Титка, а прозвище Максимка, с женою и с детьми самачетверта, опроче животов, что мы ему Титку, а прозвище Максимку, давали в подмогу, из тое нашей вотчинной деревни из Хвощна, вольно ему Гарасиму того поступного нашего крестьянина перевезть в свои вотчинные деревни и в поместья, куда он Гарасим, похочет" (МГАМИД. Кн. 35. Л. 92).
ЗНАЧЕНИЕ КРЕСТЬЯН В ЦАРСТВОВАНИЕ ЦАРЯ АЛЕКСЕЯ МИХАЙЛОВИЧА
Но злоупотребления землевладельческой власти, породившиеся вследствие полного прикрепления крестьян к земле, не уничтожили еще прежнего значения крестьян, ни по закону, ни в жизни. Мы уже видели, какое значение крестьянам давал закон, теперь посмотрим, сколько дозволяют дошедшие до нас памятники, какое значение за крестьянами, без различия, за новопорядными и исстаринными, оставляла жизнь Русского общества за время царя Алексея Михайловича.
Здесь на первом плане представляются отношения государственные. Но закону мы уже видели, что в отношении к государству не полагалось никакого различия между крестьянами дворцовых земель и черных волостей и между крестьянами владельческими; то же самое безразличие в правах и обязанностях в отношении к государству мы встречаем и в жизни. Крестьяне, владельческие и дворцовые, и черных волостей, все вместе, сообща, составляли волости, погосты, станы и уезды, и безразлично, вкладывались в волостные и уездные разрубы и розметы по платежу государственных податей и отправлению повинностей, и составляли одно нераздельное крестьянское сословие. Так, например, в поручной записи 1670 года крестьяне Суздальского Покровского девичьего монастыря пишут: "Се яз Володимерского уезду Боголюбовского стану, вотчины Покровского девичья монастыря, что в Суздале, Талецкой волости села Усолья с деревнями, старосты: Кононко Тимофеев, да яз, Кондратей Иванов, да яз, Потап Иванов, да яз, Василей Артемьев и все крестьяне тое вотчины в нынешнем [7]178 (1670) году, июля в 26 день, порядили мы Володимерца посацкого человека Микиту Емельянова сына Мухина, да Спаса Золотовороцкого монастыря сторожа Ивана Микифорова на Володимерское городовое дело. А делать им подрядчикам Миките да Ивану, Володимерского уезду Боголюбовского стану, с вотчины Покровского девичья монастыря, что в Суздале, Талецкие волости, села Усолья с деревнями, с 24 чети с полуосминою, Володимерское городовое дело, башенное или огороденное или тайницкое, где им, подрядчикам на тое вотчину на 24 чети с полуосминою в Володимер из приказной избы указано будет, все в отделке поставить... А рядили мы старосты и все крестьяне им, подрядчикам Миките да Ивану, от того городового дела с тое вотчины, с 24 чети с полуосминою, с чети по семи рублев, и того 169 рублев 25 алтын" (Доп. к акт. ист. Т. IV. С. 54). Здесь явно владельческие крестьяне несут государственную повинность, укрепление городских стен, наравне с другими сословиями (по общей уездной развытке на их долю досталось с 24 жилых чети с полуосминою), и несут эту повинность от себя, а не от имени владельца. В приведенной порядной записи и во всем деле по предмету укрепления стен ни владелец -- Покровский девичий монастырь, ни его приказчики не принимают никакого участия. Крестьяне сами через своих старост подают челобитную Владимирскому городскому воеводе о выдаче им из приказной избы выписи, сколько на их долю по развытке нужно приготовить материалов для поделки городских стен; сами через старост рядят подрядчиков, сами пишут условие и сами отвечают за неисполнение по условию, как прямо сказано в записи: "А буде мы старосты и все крестьяне им, подрядчикам, рядных денег на срок платить не учнем, и тому городовому делу учиним какое мотчание; и им, подрядчиком, на нас старостах и всех крестьянах взять по сей записи триста рублев с полтиною и харчи, и убытки все сполна". Правда, из дела видно, что игуменья Покровского монастыря с сестрами в 1667 году подавала царю челобитную, относящуюся до участия в укреплении Владимирских стен; но в челобитной своей она писала только о том, чтобы выключить из оклада тринадцать чети с полуосминою,* ибо по старым книгам Федора Скрябина в монастырской вотчине было положено тридцать семь чети с осминою, а из них убыло тринадцать чети с полуосминою, и сии-то пустующие чети игуменья просила исключить из оклада; следовательно, она здесь хлопотала не о крестьянском деле, а о своем монастырском, ибо по тогдашнему закону за пустующие дворы платили не состоящие налицо крестьяне, по раскладке, а сами землевладельцы. Таким образом, по свидетельству памятников, и в жизни, так же как и в законе, крестьянская община в отношеии к государству стояла отдельно от своего владельца; государство относилось чрез свои органы прямо к крестьянской общине без посредства землевладельца, точно так же и крестьянская община обращалась непосредственно к органам государства мимо своего землевладельца. То же самое мы видели и в крестьянских порядных, где новопорядные крестьяне постоянно пишут: "А государево тягло и подати платити мне с своего участка с волостными людьми вместе, по волостным разрубам и розметам, во что волостью обложат". Следовательно, здесь не требовалось распоряжения или приказа от землевладельца; в нем вовсе не было нужды, землевладелец здесь оставался в стороне, хотя, конечно, и он мог принять на себя ответственность по этому делу; так, например, в порядных землевладелец по своим расчетам мог поставить условие, что он сам будет ведаться с казною по платежу крестьянских податей, но это не было его обязанностью, и в порядных таких условий я не встречал. Правительство прямо относилось к владельцу только с требованиями податей за пустые крестьянские дворы, а относительно жилых дворов оно относилось к самой крестьянской общине, к стану, к волости.
______________________
* По раскладке, установленной при царе Михаиле Федоровиче, в монастырских вотчинах на четь полагалось 6 крестьянских и три бобыльских двора, всего девять дворов; следовательно, на 13 четей приходилось 127 дворов.
______________________
После отношений крестьянина времен Уложения к государству, посмотрим на его отношения к другим членам Русского общества и к казне. И здесь тоже находим, что крестьянин в своих отношениях был независим от землевладельца, мог свободно вступать в договоры и заниматься торговлею и другими промыслами от своего лица, без отношения к землевладельцу, к которому относился только по участку занятой у него земли. Крестьянин в полном смысле был только бессменным жильцом землевладельца, и выполнив лежащие на нем обязанности по условию жильца и заемщика, ежели брал у владельца ссуду, -- был совершенно свободен в своей деятельности и везде принимался как самостоятельный и полноправный член Русского общества, мог, например, свободно нанимать разные земли и угодья и у своего владельца, и у посторонних лиц, ежели на это не было исключения в первоначальном условии. Так, в порядных на бортные угодья, написанных в 1663 году, мы читаем: "Се аз Нижегородского уезду, вотчины Калины Андреевича Скриплева, деревни Сонина, крестьяне, Феофил Савельев, да яз, Кузка Андреев сын, бортники, дали есми на себя сию запись Макарья Желтоводского монастыря игумену Пахомию с братьею в том: в нынешнем [7] 171 (1663) году июля в день пустили они, игумен с братьею, нас в свой жалованной бортной Отрепьевской ухожей. А платить нам, бортникам, с того знамени с полупуда медвеный оброк и пошлинныя деньги и за куницы пуд меду, а оброк платити беспереводно ежегодно... А буде мы бортники по сей записи с того знамени оброку платить не учнем... и на нас игумену с братьею взять заряду по сей записи пятдесять рублев серебряных денег" (АЮ. С. 311). Таковую же порядную запись дал на себя крестьянин Михаилы Осиповича Кондратий Носов, также снявший бортный ухожай у Макарьевского монастыря в 1664 году (ibid. С. 213). В обеих этих и во многих других подобных записях нет и помину о дозволении землевладельца, везде крестьяне вступают в договор от своего лица. Или крестьяне того времени принимали на себя разные казенные поставки, также от своего лица и под своею ответственностью. Так, в одной челобитной 1669 года крестьянин Еремея Вельяминова Гришка Корабейников пишет: "Государь-царь и великий князь Алексей Михайлович всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец! Пожалуй нас сирот своих, вели нам поставить по уговору, из приказу Устюжския четверти, к Соли Вычегодской на свои государевы кружечные дворы две тысячи ведер вина". А в деле о поставке этого вина наведено было на справку, что подобное же прошение подавал Иванов крестьянин Зубова Антипка Карайботов, желавший также принять поставку вина (Доп. к акт. ист. Т. V. No 93). Или еще владельческие крестьяне могли вести торговлю также от своего имени и без отношения к землевладельцу; так, в царской грамоте 1671 года, писанной к Архангелогородскому воеводе, прописывается челобитье Двинских земских людей, в котором они жалуются на крестьянина Соловецкого монастыря Мишку Михалева; в их челобитной написано: "В нынешнем [7]179 (1671) году пришли из-за моря на кораблях иноземцы с хлебными запасы и почали хлеб продавать по полтора рубли четь; и Соловецкого монастыря крестьянин Мишка Михалев пришел из Сумского острогу на лодьях и учал у иноземцев хлеб скупать в отвоз большими статьями, и на хлеб цену поднял" (ibid. Т. VI. No 35). Здесь жалоба на монастырского крестьянина, за перекупку хлеба и поднятие цены, подана не в монастырь, а к государю; по праву же землевладельца Соловецкий монастырь должен бы быть компетентным судьею крестьянину, живущему на монастырской земле. Следовательно, монастырь был судьею крестьянина только по делам крестьянской общины, жившей на монастырской земле, по делам со своими же крестьянами, -- а по торговле и вообще по сношениям не со своими крестьянами, крестьянин как полноправный и самостоятельный член общества не подлежал суду землевладельца. Землевладелец был в стороне во всех делах крестьянина не на его земле; конечно, он мог его защищать, ходатайствовать за него или, как тогда говорилось, оборонять от сторон, но только тогда, когда крестьянин просил об этом.
Таким образом, полное прикрепление крестьян, в продолжение почти всего царствования Алексея Михайловича, было чисто финансовою мерою; оно имело в виду только то, чтобы люди, состоящие в тягле, не укрывались от лежащих по тяглу обязанностей: отсюда вытекали все строгости преследования беглых и наказания, и большие штрафы, налагаемые на принимателей и укрывателей беглых. Закон одинаково преследовал и беглых посадских людей, оставлявших городское тягло, и беглых крестьян из черных волостей и с владельческих земель. Правительству жаловались и города, и черные волости, и вотчинники, и помещики, и настоятельно просили его о принятии деятельных мер к возвращению беглых на старые места; и правительство с постоянною энергиею действовало по тем и по другим жалобам. Так, мы видели ряд указов, один другого строже, против укрывателей беглых крестьян из владельческих имений; но еще прежде и сильнее сих указов мы находим указы против землевладельцев, принимавших беглых посадских людей; стоит для этого припомнить указ 1649 года, по которому, с одной стороны, все владельческие села и слободы, стоявшие в ряд с посадами, отписаны на государя, а с другой стороны, вотчинники и помещики за прием беглых посадских людей в свои имения лишались самих имений. В указе об отписке слобод и сел сказано: "Около Москвы и на Москве, и в городах слободы, которая на посадех, и села и деревни, которыя в ряд с посады и около посадов с торговыми и с ремесленными людьми и со крестьяны и с бобыли, и с закладчики и со всякими ремесленными людьми, и с откупщики взять и отписать на государя, без лет и без сыску, где кто ныне живет, на тяглых и не на тяглых на дворовых местех, опричь кабальных людей... а впредь опричь государевых слобод, ничьим слободам в городех не быть". О неприятии же посадских людей в закладчики указ говорит: "А которые посадские люди, сами или отцы их, в прошлых годех живали на посадех и в слабодах в тягле и тягло платили, а иные жили на посадех и в слободах у тяглых людей в сидельцах и в наймитах, а ныне они живут в закладчиках... за всяких чинов людьми на их дворех и в вотчинах, и в поместьях и на церковных землях; и тех сыскивать и свозить на старые посадские места, где кто живал наперед сего безлетно и бесповоротно; и впредь тем всем людям, которые взяты будут на государя, ни за кого в закладчики не записываться и ничьими крестьяны, или людьми, не называться, и им за то чинить жестокое наказанье, бити их кнутом по торгам и ссылать в Сибирь на житье, на Лену; да и тем людем, которые учнут их вперед за себя принимать в закладчики, потому ж быть от государя в великой опале, и земли где за ними те закладчики впредь учнут жить, имать на государя" (ААЭ. Т. IV. No 36). Конечно, меры здесь выставленные, гораздо сильнее тех, которые предписываются известными уже указами против принятия беглых владельческих крестьян; там, по самому строгому указу, с принимателя беглых крестьян за одного беглого отнимались четверо своих крестьян, а здесь приниматель лишался самой земли в пользу казны, здесь одним указом все слободы и села, стоявшие около посадов, отписаны на государя. Но, конечно, нельзя и подумать, чтобы в строгости, с которою преследовались и возвращались беглые посадские люди, заключалась защита и охранение чьей-либо частной собственности, ибо посадские тяглые люди не были ни чьею собственностью -- они были полноправные и свободные члены Русского общества; вся забота закона и правительства здесь явно состояла в том, чтобы тяглые городские участки не были оставляемы своими владельцами, тяглыми людьми, чтобы за беглых не приходилось оплачивать тягла небеглым тяглым людям. Следовательно, и в преследовании беглых владельческих и черносошных крестьян была в виду та же цель, чтобы тяглые участки земли не оставались впусте, чтобы за беглых не платить податей землевладельцу или общине; условия и основания запрещения оставлять тягло в том и другом случае были одни и те же; стало быть, и значение прикрепления было одно и для тяглых посадских людей, и для тяглых крестьян владельческих и черносошных, и значение это одинаково принималось и законом и жизнью. Мы уже видели из порядных крестьянских записей, что вольные гулящие люди одинаково были в деревнях, и в городах и что вольными людьми назывались именно дети посадских людей и крестьян, не попавшие в тягло или выделившиеся из тяглых семейств, или такие люди, которые на свое тягло нашли охотников. Ясно, что прикрепление не стесняло свободы выбора -- куда кому поступить, каждый принимал на себя то тягло, которое находил выгодным, один -- городское, а другой -- волостное, на черной или на владельческой земле, оно только запрещало переход с выбранного тягла.