______________________

Наконец, что всего важнее, закон, несмотря на крайнее и одностороннее развитие начал, завещанных первою ревизиею, еще не мог и сам отвыкнуть от понятия, что крестьянин без земли не мыслим, что он, кому бы и как бы ни принадлежал, непременно должен иметь землю и быть земледельцем, и притом хозяином, имеющим свою движимую собственность, признаваемую самим законом. Это значение крестьян довольно прямо высказывает замечательный указ от 12 ноября 1760 года, в котором повелено, чтобы "отписных в уездах без земли и при городских дворах дворовых людей и крестьян, дабы оные за неимением земли не могли впасть в какие худые поступки, а престарелые по миру не ходили, перевесть в состоящия по близости тех мест конфискованныя деревни, по рассмотрению канцелярии конфискации, и по переселении оных определить на пашню или на денежный оброк против прочих крестьян по пропорции... А состоящия на наемных землях конфискованныя помещичьи строения, тако ж скот, хлеб и прочее продать охочим людям публичнаго торга настоящими ценами, а крестьянское собственное имение в продаже оставить в их воле, точию под таким присмотром, когда они что из своего продадут, оное втуне не истратили, но при поселении их на новые места достаточно б было" (No И, 136). Здесь крестьянская собственность до того не смешивается с господским имением, что даже не допускается в уплату господских долгов, и при продаже с публичного торга господского имения крестьянское имущество оставляется за ними, и им предоставляется на волю продать ли его или оставить за собою. Убеждение закона, что крестьянин не может быть без земли, подтверждается и другими указами, которые предписывают крепостных людей писать в подушный оклад только за теми, кто имеет деревни, т.е. недвижимое уездное имение, землю. Конечно, если бы закон не считал землю неразлучною с званием крестьянина, то не имел бы и нужды стеснять владельцев непременным обязательством иметь землю, хотя наемную, коли желают иметь крепостных людей.

Самое право дворян владеть крестьянами и вообще крепостными людьми по закону было еще тесно связано с службою государству: дворянин имел право владеть населенным имением и крепостными людьми потому, что он состоял на службе государству, что он был служилый человек, и действительно нес службу. Еще при Петре Великом было уже утрачено различие между поместьем и вотчиною, и дворянин, не являясь на службу, терял право на недвижимое имение, без различия, было ли то поместье или вотчина. Наконец, указом от 17 марта 1731 года гласно и прямо было уничтожено различие между поместьями и вотчинами. Императрица Анна Ивановна в этом указе ясно говорит: "Милосердуя о своих верных подданных, пожаловали, повелели, впредь с сего нашего указа, как поместья, так и вотчины именовать одно недвижимое имение, вотчина" (No 5, 717). По-видимому, этот указ, уничтожив различие между поместьем и вотчиною, тем самым обратил их в полную собственность владельцев; но на самом деле это было далеко не так, -- право на владение недвижимым имением именно в это время и условливалось государственною службою владельцев. Этому лучшим свидетельством служат многие указы того времени, с одной стороны, дозволяющие владеть недвижимыми имениями и крепостными людьми только дворянам, т.е. служилым людям по самому своему происхождению, и, с другой стороны, требующие с особенною строгостью, чтобы дворяне без исключения все несли военную службу, или за неспособностью шли по гражданским делам, и чтобы никто от службы не отговаривался. Для этого в герольдию, по наследству от разрядного приказа, перешли и там же вновь составлялись списки всех дворян, как взрослых, так и недорослей; по этим спискам недоросли или отсылались в гарнизонные школы, где учились вместе с солдатскими детьми, или оставались для обучения дома до возраста, а по достижении узаконенных лет -- те и другие волей-неволей отправлялись на службу в полки, по распоряжению начальства.

Так в указе от 20 августа 1733 года сказано: "По указу от 8 марта 1732 года недорослей (дворян), которые за отцами и за ними самими деревень не имеется... для их неимущества в С.-Петербург не высылать, а записывать их в полки армейские поблизости, в тех местах, где они обретаются, а прочих выслать в С.-Петербург. А которые ниже 15 лет, из тех высылать в адмиралтейство, а которые ниже 12 лет, тех до урочных лет отпускать в домы. А ныне являются недоросли такие, за которыми и за отцами их самое малое число душ; и за неимуществом их не только в С.-Петербург ехать, но и дойти не с чем; того ради указали недорослей выслать в С.-Петербург таких, за которыми больше 20 душ, а за которыми меньше, тех определять в ближние армейские полки" (No 6, 464). Потом указом от 9 февраля 1737 года предписано, чтобы "недорослей с семилетнего возраста представлять в С.-Петербург в герольдию, а в губерниях губернаторам для свидетельствования их в науках, а определять их в службу по достижению 29-летнего возраста... А которые детей своих объявлять, и чтобы оные у них были обучены, рачения иметь не будут, с таковыми о штрафовании их поступать по силе прежних указов без всякаго опущения" (No 7, 171). Указом от 11 мая того же года повелено: "Недорослей малопоместных, а именно за кем меньше 20 душ мужеска пола, содержать в гарнизонных школах жалованьем против солдатских детей; а за кем больше 20 душ, тем жалованья не производить, а обучаться им на своем коште" (No 7250). В указе от 17 июня того же года сказано: "По указу от 31 декабря 1736 года шляхтичи (дворяне), которые за болезнями и ранами к службе не годны, тех по осмотру отпускать домой, а вместо их брать по рекруту с каждых ста душ. А как многие дворяне являются, за которыми душ по 5 и по 3, а за иными и ничего не имеется; а по сему за которыми от 70 до 100 душ, с тех брать по рекруту, а за которыми от 50 до 70 душ, с тех деньгами по 30 рублей, а от 30 до 50 душ по 20 рублей, а кто меньше 20 душ имеет, с таких ничего не брать" (No 7,282). Далее указом от 2 марта 1741 года предписано, чтобы недорослей из дворян, достигших 20-летнего возраста, непременно записывать в лейб-гвардию или полевые полки, а не в гарнизоны. В указе сказано: "Как ныне усмотрено, что многие дворянские дети в гарнизонной службе обретаются, между которыми есть такие возрастные, здоровые и молодые люди, которые бы весьма годны быть могли в нашей лейб-гвардии, того ради указали определять, смотря по состоянию их, кои будут возрастны и собою взрачны, тех в полки нашей лейб-гвардии, а кои малаго роста, тех в полевые полки, а в гарнизонные полки нигде оных дворянских детей отнюдь не определять" (No 8, 344). То же подтверждается указом от 11 декабря 1742 года, где, между прочим, сказано: "Ежели за сим (указом) кто из таковых недорослей, в показанныя лета на смотр ныне не явится, а после кто на них донесет, а которые и явятся, да после от рождения указанных семи лет, или при объявлении своем утаят надлежащие лета, також напишут свыше или ниже за собою, за отцами и матерми мужеска пола душ; за то малолетных определять в матросы, а от 20 лет, годных в солдатскую службу, в солдаты вечно, а престарелых, которые ни в какую службу негодны, посылать на поселение в Оренбург" (No 8683). Наконец, указом от 7 августа 1744 года предписано: "Которые явятся (при ревизии) под именем отставных, неимеющих паспортов и отлученные от службы и праздно живущие в домах своих, кои деревни имеют, тех высылать в герольдмейстерскую контору с обязательством, что ежели на указный срок не явятся, то все их имение отписано будет. А которые из таковых неимущие паспортов, також и из недорослей, явятся неимеющие деревень и весьма скудные, и питаются милостынею и работою своею; из таковых годных брать в военную службу, а малолетных от 8 лет в гарнизонные школы" (No 9013).

Таким образом, право дворян владеть недвижимыми имениями и иметь крепостных людей по закону покупалось их личною службою государству. Все дворяне, начиная с семилетнего возраста, были уже занесены в служебные списки и до 20-летнего возраста обязаны были приготовляться к службе, занимались учением или дома на счет родителей, или в гарнизонных школах вместе с солдатскими детьми, на одинаковом коште с сими последними. Если же которые из них укрывались от службы, у тех отписывалось в казну недвижимое имение, или налагались другие штрафы. От службы дворяне освобождались только в случае болезней, ран и дряхлости, да и тут освобождение было неполное; ибо больные или дряхлые должны были ставить за себя рекрутов с каждых ста душ по одному, или платить деньгами по расчету, если у кого было менее семидесяти душ (впрочем, отцы нескольких сыновей одного могли также оставлять дома, для занятия хозяйством). Следовательно, населенное имение и крепостные люди по закону еще не составляли полной частной собственности дворян, несмотря на то, что они приобретались большей частию частными сделками, покупкою, дарением, взятием в приданое за женами и прочее. Этот частный характер приобретения нисколько не уничтожал государственного характера владения. Дворянин, по закону, исключительно перед другими классами, имел право владеть населенным имением и крепостными людьми, и вследствие этого права мог приобретать таковые имения посредством частных сделок; но само владение непременно было связано с государственною службою дворянина; без службы он не только лишался права на приобретение, но терял и то, что уже приобрел, чем владел по покупке или по другой частной сделке.

Но так было только по закону; в жизни же, на практике, населенное имение и крепостные люди составляли чистую частную собственность дворянина; с одной стороны, потому, что сам закон не запрещал ему продавать, закрывать и другим каким образом отчуждать населенные имения и крепостных людей, а с другой стороны, потому, что служба государству на практике далеко не была таковою необходимостью, какою представлял ее закон и каковою она была прежде, когда не было еще рекрутских наборов и когда Русские войска преимущественно состояли из дворян. Теперь же дворянин имел тысячу средств уклониться от службы, и даже, быв записанным в службу, в то же время жить дома и заниматься своими частными делами, владение же населенным имением и крепостными людьми оставалось за ним неотъемлемо. Посошков в своей книге "О скудости и богатстве" представляет разительные примеры того, как дворяне, даже во время Петра Великого, умели ловко уклоняться от службы и проживать в своих деревнях. Он говорит: "Колико послано указов во все городы о недорослях и молодых дворянских детях; и аще коего дворянина и на имя приказано выслать, то и того не скоро высылают, и буде ничем отбыть не могут, то уже вышлют. И в таковом ослушанье иные дворяне уже состарелись в деревнях живучи, а на службе одною ногою не бывали... В Устрицком стану есть дворянин Федор Мокеев сын Пустошкин, уже состарелся, а на службе ни на какой не бывал; и какия посылки жестокия по него не бывали, никто взять его не мог: овых дарами угобзить, а кого дарами угобзить не может, то притворить себе тяжкую болезнь, или возложит на себя юродство и в озере по бороде поступит. И за таким его пронырством инии и с дороги отпущали; а егда из глаз у посылщиков выедет, то юродство свое отложит, а домой приехав яко лев рыкает. И аще ни каковыя службы государю не оказал кроме огурства, а соседы все его боятся. Детей у него четыре сына вырощены, а меньшему есть лет семнадцать; а по [1]719 год никто и в службу выслать не мог, а в том [1]719 году, не вем по какому случаю, двух сынов его записали в службу. Обаче все записные большую половину дома живут. И не сей токмо Пустошкин, но и многое множество дворян так веки свои проживают. В Алексинском уезде видел я такого дворянина, именем Ивана Васильева сына Золотарева; дома соседям своим страшен яко лев, а на службе хуже козы; в Крымском походе не мог он отбыть, чтоб нейтить на службу, то он послал вместо себя убогого дворянина, прозванием Темирязева, и дал ему лошадь да человека своего, а сам он дома был и по деревням шестериком разъезжал и соседей своих разорял" (Посошков. С. 89 -- 90). Ежели Посошков в строгое царствование Петра Великого находил многих Пустошкиных и Золотаревых, то, конечно, в последующие царствования таковых примеров было несравненно более: тогда уже умели записывать в службу детей еще в пеленках, с тем, чтобы добыть им отставку к тому времени, как они вырастут и сделаются годными к службе, или с тем, чтобы им в малолетство, без службы, выслужить чины.

Таковое противозаконное отношение к службе, сильно укоренившееся и широко развитое в практической жизни владельцев, тогда как по закону право их владения продолжало еще основываться на службе, естественно, повело к иному пониманию права владения и обратило по закону условное владение над крепостными людьми и населенными имениями в полную безусловную частную собственность. Такое превращение тем легче совершилось на практике, что сам закон в разных случаях предоставил уже этому условному владению много признаков полной собственности, хотя явно еще не отрекся от того основного положения, что право владения крепостными людьми и населенными имениями условливается службою государству. Таким образом, все уже было приготовлено к тому, чтобы и по закону это условное владение обратилось в полную собственность; оставалось только закону отречься от своего основного положения о службе, уже утратившего свое значение в практической жизни, -- каковое отречение и не замедлило последовать на самом деле. Но прежде нежели говорить об этом отречении, мы должны обратиться к тому, насколько в самой жизни общества, при поддержке частных указаний закона, развилось понятие о праве полной собственности на крепостных людей и недвижимые имения. Лучшим для сего свидетельством служат краткие экономические записки Василия Никитича Татищева, относящиеся к 1742 году.

Василий Никитич Татищев, передовой человек своего времени, известный своим образованием и проникнутый уважением к человечеству и желанием добра крестьянам, в своих экономических записках делит крестьян по прежнему порядку на издельных, или состоящих на барщине, и на оброчных. Об издельных крестьянах он говорит: "1) Каждое тягло, муж с женою, должен на помещика сработать в каждом поле по десятине, сена скосить сто двадцать пуд, а достальную землю отдать всю им надлежит, ость ли за тем останется. А в случае недостатка земли, помещику делить землю с крестьянами пополам, притом смотреть, чтобы не менее крестьянину досталось земли, мужу с женою, десятины в поле, а в дву потомуж. А есть ли того не достанет крестьянам; то таковыя деревни должны быть на оброке". Это первое правило, о наделе крестьян землею, ясно говорит, что сочинитель его относился к крестьянам правдиво и не думал обделять и теснить их, а скорее желал, чтобы они были обеспечены с избытком; следовательно, мы должны бы были ожидать, что и в последующих правилах автор будет относиться к крестьянам, как к людям, пользующимся гражданскою личностию, и хотя прикрепленным к его земле, но имеющим свое собственное хозяйство, на которое уже не простирается власть помещика; но последующие правила Татищева нисколько не оправдывают таких ожиданий.

Второе правило записок, относящееся до летних крестьянских работ на помещика, говорит: "Всего вящше смотреть надлежит, дабы летом во время работы ни малой лености и дальнего покою крестьянам производить не могло кроме праздников, которые точно положены и освобождены от работы. И для того работу производить, начав с вечера, ночью и поутру, а в самое жаркое время отнюдь не работать. И необходимо во время работы с крестьянами старосте и приказчику с великою строгостью и прилежностию обращаться надлежит, пока хлеб весь с поля убран будет, как помещиков, так и крестьянский. Работу ж производить, сделав сперва помещичью, а потом принуждать крестьян свою, а не давать им то на волю. Когда же убран с поля весь хлеб; то староста и приказчик не имеет более их к работе принуждать, и должен им дать покой несколько времени; а за труды их, выбрав свободный день и собрав всех, напоить и накормить из боярскаго кошту".

Здесь уже хозяин-помещик смотрит на крестьян не как на людей, имеющих право на какую-нибудь свободу, но как на бессознательные рабочие силы; он требует, чтобы приказчик не давал воли крестьянам не только в господских работах, но и в крестьянских, следовательно, прямо отрицает всякое свободное распоряжение крестьянина даже в его крестьянском хозяйстве. Конечно, автор еще бережет крестьян, заботится о них, требует, чтобы они работали только по вечерам и поутру, а в полуденный жар отдыхали; но он также заботится и о лошадях и других домашних животных; вот его слова об этом предмете: "До 10 часу пополуночи производить летом работу, а от 10 до 4 часу пополудни, самый жар иметь свободу, и всякой скот и птиц на жар не пускать, а иметь в клевах". Следовательно, в этой заботливости он крестьян нисколько не отличает от домашних животных. Если, по окончании летних работ, он предписывает, выбрав свободный день, напоить и накормить крестьян из боярского кошту, то это предписание есть только память о старинном обычае помещиков, которые по окончании летних работ угощали крестьян, когда те были еще вольными.