Третье правило, касающееся крестьянского хозяйства, еще более свидетельствует о крайнем падении крестьян и о чрезмерном развитии помещичьей власти. В нем автор говорит: "Доброму старосте и приказщику надлежит смотреть, чтобы каждый крестьянин, муж с женою, имел у себя лошадей работных двух, быков кладеных двух, коров пять, овец десять, свиней две, гусей старых две пары, кур старых десять, посуду ценинную, блюды, тарелки, ножи, вилки, оловянныя ложки, солонки, стаканы, скатерти и проч. А кто всего вышеписаннаго в доме своем иметь не будет, таковых отдавать другому в батраки без заплаты, который за него будет платить всякую подать и землею его владеть, а его ленивца иметь работником, пока он заслужит хорошую похвалу". Здесь, как и в прежних правилах, видно, что автор заботится о том, чтобы обеспечить быт крестьян, и сделать их зажиточными и трудолюбивыми; но и тут опять вполне отрицает личность крестьян. Хозяин, помещик распоряжается ими как безгласною частною собственностью, как рабочими силами, а не людьми, не спрашивая их согласия даже в ведении их собственного хозяйства; он крестьянское хозяйство обращает в барщину, отдает крестьян, не имеющих, по его произвольному определению, полного хозяйства, в бесплатные батраки к богатым, хотя бы они и были исправны в барских работах и имели средства жить своим маленьким хозяйством. По мнению автора крестьянин не имеет никаких прав, как человек, как лицо; крестьянская личность совершенно подавлена и закрыта властью помещика, и вся жизнь, все способности крестьянина нераздельно принадлежат помещику, который распоряжается ими, как хочет.
Наконец, четвертое правило самым наглядным образом представляет совершенную бесправность крестьянина перед помещиком. Автор пишет: "Для винных людей иметь тюрьму, крестьянам построить дворы каменные или деревянные, а с них собирать за каждый двор по рублю в год; также и житные дворы строить помещиковы ж. И всякий помещик должен иметь запасный магазейн, в котором быть надлежат блоки, вороты для подъемов, ведра, ушаты, воронки, сохи, серпы, топоры, бороны, гвозди, лапти, сковороды, веревки и проч. Оныя вещи надлежит иметь для того, когда в рабочую пору потребует крестьянин, чтоб не ездил для покупки, и не пропускал время в работе... Крестьянин не должен продавать хлеб, скот, и птиц лишних, кроме своей деревни, а когда купца нет, то должен купить помещик повольною ценою, а когда помещик купить не похочет, вольно продать постороннему. А кто без ведома продаст, или к работе ленив будет, тех сажать в тюрьму и не давать хлеба двои или трои сутки. Крестьян в чужую деревню в батраки и пастухи не пускать, и в свою не принимать; вдов и девок на вывод не давать, под жестоким наказаньем. Крестьянам на племя давать корову, овцу, свинью, гусей пару, уток пару, индеек пару ж; и чрез год с каждаго тягла собирать масла 20 фунтов, барана кладенаго, борова, в котором весу было бы два пуда, птиц каждаго рода по пяти, цыплят по десяти, яиц куриных по 50 в год, или деньгами за все оное по рублю с тягла". Здесь свобода крестьянина доведена до такого стеснения, что крестьянин мимо помещика ничего не мог ни продать, ни купить, ни даже в свободное время идти в работники на сторону, или заниматься какими-либо отхожими промыслами. Мало этого, помещик строит ему и дом по своему образцу и признает его только жильцом в этом доме, а не хозяином, и даже вмешивается в его семейные дела; крестьянин не иначе может пристроить и свою дочь как по распоряжению помещика. Помещик даже навязывает ему свою домашнюю скотину, чтобы брать с него за это определенный оброк.
Правила сии, каждое в отдельности, так или взятые в совокупности, дышут заботливостью о благосостоянии крестьян и об улучшении их быта, но в то же время в каждом из них слышится голос собственника, который давит и ломит все крестьянские права, даже и не замечает, чтобы за крестьянами могли быть какие-либо права; он заботится об них так же, как заботится о домашних животных, или как иные из древних Римлян заботились о своих рабах, учили их разным искусствам, кормили и поили сытно, хорошо одевали и обували. Крестьянин в глазах Татищева то же самое, что раб в глазах Римлянина. Мы не знаем, прилагал ли Татищев свои правила к делу и были ли ему последователи, или правила сии были только одной теорией, даже мечтою; но для нас это все равно, а важно то, что передовой образованный человек, и притом человек добрый, человеколюбивый, не понимал иначе крестьян, как бесправною и безгласною собственностью. После этого нет уже надобности, да и прискорбно говорить о том, как смотрело на крестьян большинство помещиков, большинство людей с несравненно меньшим образованием и с меньшим желанием добра крестьянам. Ясно, что значение крестьян, как членов Русского общества, как людей, имеющих какие-либо права личности, хотя еще и признаваемое в некоторых случаях законом даже после 1725 года, однако же на практике, в жизни, уже совершенно утратилось, и личность крестьян поглотилась властью помещика. Крестьян с прежним значением в тогдашнее время уже более не существовало в жизни. Ни один помещичий приказ прежнего времени, даже самый строгий, как Безобразовский, где зачастую встречаются кнут и плети, нельзя и сравнивать с экономическими записками Татищева; ибо в прежних помещичьих приказах при всей их грубости и жестокости, еще видна личность крестьян, еще заметны крестьянские права, на которые помещик посягать не решается. Прежние помещики иногда грубо и жестоко обходились с крестьянами, но видели в них еще только своих крепостных слуг и взыскивали с них только за неисправности по барским работам и поборам, в крестьянское же хозяйство никогда не мешались; тогда исправный крестьянин мог свободно распоряжаться и своим трудом, и своим имуществом. В записках же Татищева, кротких и человеколюбивых, крестьянин связан по рукам и ногам властью помещика; помещик морит его трехдневным голодом за то, что он осмелился продать лишние и ненужные ему курицу или поросенка; помещик требует, чтобы у крестьянина на дворе было столько то коров, лошадей, овец, оловянных ложек и прочее, а в противном случае отдает его в батраки, даже без платежа денег за работу. Подобные посягательства прежним помещикам и в голову не приходили.
Конечно, крестьянам оброчным и после Петра Великого много еще было предоставлено выгод перед издельными крестьянами, и они могли пользоваться большею свободою в распоряжении своим трудом, временем и имуществом. Но не должно упускать из вида, что посадить крестьян на изделье или на оброк в это время уже вполне зависело от воли господина, и притом оброки, сравнительно с прежним временем, значительно возвысились. Уже из самих указов того времени видно, что даже по закону, вместо прежних четырех гривен с души, оброк дошел до одного рубля. А по свидетельству Татищева оброк помещичий простирался до десяти рублей с тягла. Татищев говорит: "Ежели помещик сам своей экономии видеть не может; то отдать всю свою землю и всякие угодья крестьянам, и с каждого тягла, т.е. мужа с женою, должно получить по первому зимнему пути или к Рождеству Христову: сена лугового зеленого 50 пуд, ржи чистой две четверти, овса или ячменю четыре четверти, круп, конопель, картофелю по одному четверику, масла пахтанаго, соленаго коровьяго 20 фунтов, масла коноплянаго штоф, сукна сераго два аршина, холста льнянаго 5 аршин, свинаго мяса полтора пуда, уток живых шипунов пара. К Святой Неделе: индейских кур живых пара, русских кур три, яиц двадцать, кадку 10 ведер творогу и ушат сметаны со всех крестьян, весною полсажени дров водою, где можно; к Петрову дню кладенаго барана и 80 яиц; к Успеньеву дню гусей пара, цыплят русских пять, кладенаго быка четырех лет одного со всех крестьян. И ежели довольно земли и лугов и лесов, чтоб не менее было на каждое тягло в поле трех десятин мужу с женою; то за все вышеописанное в состоянии заплатить будет каждое тягло без тягости в год помещику десять рублев" (Времен. No 12. Смесь, с. 12 -- 30). И нет сомнения, что оброк, назначенный Татищевым, был один из милостивых и легких оброков, -- у других помещиков, вероятно, было тяжелее.
Таким образом, в продолжение 35 лет от кончины Петра Великого, крестьяне мало-помалу утратили в жизни и те права, которые им были предоставлены первою ревизиею и последующими Петровскими узаконениями. Самые указы Петровых преемников ежели не совершенно уничтожили все прежние права крестьян, тем не менее поставили их в такое положение, что они почти лишились всякого государственного значения и сделались полною исключительною собственностью владельцев. Государственное значение крестьян определялось единственно только тем, что право владения крестьянами по закону еще условливалось государственною службою помещиков. Манифестом от 25 ноября 1741 года крестьяне даже были исключены из присяги на верноподданство, следовательно, более уже не признавались членами Русского общества (No 8,473). Жизнь же обратила крестьян в полную частную собственность; и закону оставалось только отречься от права на неотложную государственную службу помещиков за владение крестьянами, что он и не замедлил сделать при Петре III и Екатерине II, к которым мы теперь и обратимся.
ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ ОБРАЩЕНИЕ КРЕСТЬЯН В ПОЛНУЮ ЧАСТНУЮ СОБСТВЕННОСТЬ ПОМЕЩИКОВ
Манифест императора Петра III, изданный 18 февраля 1762 года, окончательно порешил судьбу крестьян и обратил их в полную исключительную собственность помещиков. Вольность и свобода, предоставленные сим манифестом дворянству, порвали последнюю связь крестьян с государством; дворяне, получив свободу служить и не служить, тем самым приобрели право полной собственности над крестьянами. После этого манифеста право дворян владеть крепостными людьми более уже не условливалось никаким обязательством в отношении к государству. Манифест прямо и ясно говорит: "Отныне впредь на вечные времена и в потомственные роды жалуем всему Российскому благородному дворянству вольность и свободу, кои могут службу продолжать, как в нашей империи, так и в прочих Европейских союзных нам державах, на основании следующего узаконения: 1) все находящиеся в разных наших службах дворяне могут оную продолжать, сколь долго пожелают, и их состояние им дозволит; 2) всех служащих дворян за добропорядочную беспорочную службу награждать при отставке по одному рангу, если в прежнем чине, с которым к отставке идет, больше года состоял; 3) кто ж, будучи в отставке некоторое время, пожелает паки вступить в службу, таковые будут приняты, если их к тому достоинства окажутся, теми ж чинами, в каковых состоят; 4) кто ж, будучи уволен из нашей службы, пожелает отъехать в другие Европейские государства, таким давать нашей иностранной коллегии надлежащие паспорты беспрепятственно, с таковым обязательством, что когда нужда потребует, тоб находящиеся дворяне вне государства нашего явились в своем отечестве, когда только о том учинено будет надлежащее обнародование, то всякой в таком случае повинен со всевозможною скоростию волю нашу исполнить, под штрафом секвестра его имения; 5) посему нашему всемилостивейшему установлению никто уже из дворян Российских неволею службу продолжать не будет, ниже к каким-либо земским делам от наших учрежденных правительств употребится, разве особливая надобность встребует, но то неинако, как за подписанием нашей собственной руки именным указом повелено будет" (No 11, 444). Сим манифестом как бы возобновилось древнее право дружинников, выражавшееся словами: "а боярам и слугам вольным воля". Но древнее право отъезда и оставления службы обыкновенно сопровождалось отнятием поместных владений у того, кто оставлял службу; в настоящем же манифесте о дворянских недвижимых имениях нет и помину; имения остаются за дворянами и тогда, когда владельцы оставляют службу; секвеструются же только в одном случае, когда дворянин, поступивший в иностранную службу, не возвратится в отечество по требованию правительства. Следовательно, настоящим манифестом уничтожено всякое соотношение между службою дворянина и между его правом на владение населенным имуществом и крепостными людьми; и таким образом, без особых узаконений, прямо относящихся к сему предмету, населенные имения и крепостные люди обратились в полную частную собственность дворян. Манифест, освободивши дворян от обязанностей непременной и неотложной службы и ни слова не упомянувши о праве дворян на владение населенными имениями и крепостными людьми, тем самым показал, что право это уже более не связано с государственною службою, что оно принадлежит к одному разряду со всеми другими правами на частную собственность, до которых закон службы нисколько не касается.
Но такового разрыва между службою дворянина и его правом на владение недвижимыми имениями и крепостными людьми никак не могли признать те, до которых это всего более касалось, т.е. крепостные люди, и особенно крестьяне; они, кажется, вслед за манифестом дворянству ждали манифеста крестьянам и вообще крепостным людям; они надеялись, что и крепостным людям будет дана такая же свобода служить или не служить тому или другому владельцу, какую свободу уже получили, по манифесту от 18 февраля, дворяне относительно государственной службы. Этому ожиданию крепостных людей по всему вероятию много способствовал указ от 29 марта 1762 года, которым узаконил ось: "К фабрикам и заводам деревень с землями и без земель покупать не дозволять, а довольствоваться вольнонаемными по паспортам за договорную плату людьми" (No 11, 490). Вслед за сим указом стали носиться слухи между владельческими крестьянами и вообще крепостными людьми о том, что новый государь, даровавший свободу от службы дворянам и повелевший на фабриках и заводах производить работу вольнонаемными людьми, готовит указ о свободе крестьян и вообще всех крепостных людей; явились, кажется, и беспокойные люди, которые более и более стали рассевать и поддерживать такие толки, рассказывая крестьянам, что указ об их свободе уже готов, что его от них скрывают, и что только им самим должно начать дело освобождения, и тогда указ будет объявлен. Таковые слухи и внушения, весьма желанные крепостным людям, естественно повели к тому, что крестьяне в иных уездах явно отказались повиноваться помещикам, ссылаясь на сии слухи. Об этом прямо свидетельствует манифест от 19 июня 1762 года, в котором сказано: "Уведомились мы, что некоторых помещиков крестьяне (в Тверском и Клинском уездах), будучи прельщены и ослеплены рассеянными от непотребных людей ложными слухами, отложились от должного помещикам своим повиновения, а потому и далее поступили на многие своевольства и продерзости. А посему запотребно рассудили мы чрез сие объявить: 1) понеже благосостояние государства требует, чтобы все и каждый при своих благо-нажитых имениях и правостях охраняем был; так как и напротиву того, чтоб никто не выступал из пределов своего звания; то и намерены мы помещиков при их имениях и владениях сохранять, а крестьян в должном их повиновении содержать. 2) Кто из ослушников скорее раскается и возвратится к своей должности, и в том от помещика своего засвидетельствован будет; тех преступление хотя и тяжелое на сей раз отпущаем. 3) Буде же кто напротиву того, несмотря на нашу милость, останется долее в своевольстве и непослушании, с таковыми повелеваем поступать по всей строгости законов. И в заключении 4) кто в рассевании ложных ко вреду клонящихся слухов действительно изобличен будет; таковых, яко возмутителей государственного покоя, без малейшего опущения времени, так наказывать, как точные о таковых указы повелевают" (No 11, 577).
При сем манифесте была приложена и особая инструкция генерал-майору Виттену, назначенному для усмирения крестьян. Из этой инструкции видно, что тогдашнее крестьянское восстание было довольно значительно и грозило быстро распространиться и в других местах; по инструкции для усмирения крестьян в Тверском и Клинском уездах были назначены четырехсотная команда с четырьмя полковыми пушками при штаб-офицере и кирасирский полк Виттена, а самому Виттену предписано немедленно по почте ехать в Тверь и с крайним поспешением вести команду в Клинский и Тверской уезды, где крестьяне возмущение чинят. Далее в инструкции говорится: "Когда вашим попечением и прилежанием, во-первых, в Тверском и Клинском уездах, те возмутители совершенно усмирены и в послушание своим помещикам по-прежнему приведены будут; тогда вам с командами следовать в другие места, во-первых поблизости, а потом и далее, где таковые ж противящие крестьяне есть. Одним словом, вышеписанное все усмирение ослушных крестьян иметь в полном вашем ведомстве и распоряжении до совершенного сего зла истребления". Следовательно, крестьянское восстание, по свидетельству инструкции, оказалось не в двух только уездах, Клинском и Тверском, но и во многих других; правительство было очень озабочено этим движением и, боясь быстрого его распространения, спешило остановить его при самом начале, Виттену были даны большие полномочия, и он обязан был чрез каждую почту рапортовать прямо в сенат о том, как пойдет усмирение крестьян.
Какой успех имела экспедиция генерал-майора Виттена, мы подлинно не знаем, ибо с небольшим через неделю, после объявления приведенного выше манифеста об усмирении крестьян, последовал в государстве важный переворот, по которому на престол вступила императрица Екатерина П. Эта императрица нашла необходимым повторить слово в слово манифест своего супруга в своем имянном указе от 3 июля того же 1762 года, в котором, между прочим, сказано, что крестьяне, ослепленные и прельщенные ложными слухами, по-прежнему во многих местах продолжают отказываться от повиновения своим помещикам. Но и после сего указа крестьянское движение по разным местам не только не прекращалось, но еще усиливалось. Так в сенатском указе от 8 октября 1762 года мы читаем: "Из дел в правительствующем сенате довольно видно, что многие крестьяне, будучи прельщены и ослеплены рассеянными от непотребных и коварных людей ложными и вымышленными слухами, отложились от должного помещикам и властям своим повиновения. И хотя в Тверском и Клинском уездах посланными туда военными командами возмутившиеся крестьяне были усмирены без кровопролития, и даже добровольно раскаявся в своем преступлении в должное помещикам своим послушание пришли: но зато в Вяземском уезде крестьяне князей Долгоруковых, не приемля никаких увещаний, столь непокоривы и преслушными в своем невежестве остались, что наконец от определенного к усмирению генерал-майора князя Вяземского, явно злодейским образом, собравшись до 2000 человек, чинили против военной команды не только сопротивление, но и били в набат и, набегая на команду, бросали каменьями и поленьями, имея у себя рогатины и прочее оружие; чего ради военная команда принужденною нашлась поступить с ними вооруженною рукою, употребя пушечную пальбу, которою побито тех ослушников до 20 человек, и не меньше того ранено, а потом пущие тому заводчики забраны, и для учинения с ними по указам отданы в городовые канцелярии" (No 11, 678). Кончились ли сим крестьянские движения, неизвестно; но сенат, для прекращения таковых движений, приказал публиковать указ, что "ежели состоящие ныне в противности крестьяне вскоре о том не раскаются, и по-прежнему в должное помещикам послушание не придут; то с таковыми, яко с сущими злодеями и помешателями общего покоя, поступлено будет с такою же военною строгостию, как и с вышепомянутыми крестьянами князей Долгоруковых. И для сего сей указ к незабвенной памяти в праздничные и воскресные дни в селах и в приходских церквах и по торжкам читать во всенародное сведение". Наконец имянным указом от 11 февраля 1763 года приостановлено действие и самого манифеста о вольности дворян, и для рассмотрения его составлена особая комиссия (No 11, 751). Дворяне снова лишились права самовольно вступать и не вступать в службу, и дворянских недорослей по-прежнему стали забирать в гарнизонные школы, а по вступлении в определенный возраст -- записывать неволею в военную службу, как это видно из указа от 24 февраля 1774 года, в котором сказано: "Неимущих дворянских детей по губерниям записывать в гарнизонные школы, и отпускать на каждого по 5 руб. 32 коп. в год из камер-коллежских доходов, а по возрасте определять их в военную службу" (No 14, 130). Таким образом, на время приостановлена и тайная причина крестьянского бунта, а с тем вместе, кажется, временно прекратились и крестьянские движения против помещичьей власти; по крайней мере в продолжение трех последующих лет мы не имеем о том известий.