Между тем законодательство разными частными указами все более и более развивало власть помещиков. Так указом от 17 января 1765 года помещики получили право отдавать своих крепостных людей в каторжную работу за дерзости. В указе сказано: "Адмиралтейской коллегии принимать от помещиков их крепостных людей за дерзости в каторжную работу на толикое время, на сколько помещики их похотят, и содержать и довольствовать пищею и одеждою наровне с каторжными" (No 12, 511). Потом указом от 28 января 1766 года подтверждено помещикам право ссылать крестьян и дворовых людей в Сибирь на поселение за продерзости, -- причем правительство предоставило себе из ссылаемых определять годных в драгунскую службу (No 12, 556). Далее указом от 30 января того же года подтверждено помещикам право отдавать крестьян и дворовых людей в какое угодно время в зачет в рекруты (No 12, 557). Таковое постоянное развитие помещичьей власти, утверждаемое самим законом, естественно повело многих помещиков к произвольному отягощению крестьян. Вследствие сего опять начались местные крестьянские движения и опять начали распространяться слухи о небывалых указах. Именно в марте 1766 года некоторые крестьяне подали челобитную в главную дворцовую канцелярию, в которой прописывали: "Яко бы по состоявшемуся в сем году указу определено, за тягчайшими от помещиков оброками, коих платить крестьяне не в состоянии, отписывать их на ея императорское величество". Эта челобитная дворцовою канцеляриею была внесена в сенат; и в сенате определено: "Как таковаго указа никогда не бывало, и сочинитель той челобитной в сенате показал, что он его не видал, а в челобитную внес от себя с одной наслышки, за что он нещадно и наказан; того ради отвращению, чтоб не могло разглашение, о таковом неправедно внесенном в челобитную указе, произвести недельных толкований, от сената публиковать, -- если кто о вышеписанном указе, где толковал или разглашал, или впредь оное чинить дерзнет, тому отнюдь не верить, но тем паче разгласителя, поймав, приводить наискорее в судебные места, а в тех местах с таковыми, по изобличении их, поступать по указам без малейшего послабления" (No 12, 633). О чем и публиковано сенатским указом от 3 мая 1766 года.
Но мера, предпринятая сенатом в указе от 3 мая 1766 года, очевидно не имела того успеха, какого от нее ожидали: разглашения о небывалых указах не прекращались и движения крестьян продолжались по-прежнему. Дело даже пошло далее: крестьяне начали подавать челобитные самой императрице, в которых жаловались на своих помещиков. Так в 1767 году подали на своих господ жалобы дворовые люди и крестьяне генерала Леонтьева, генеральши Толстой и подполковника Аврама Лопухина, также бригадира Олсуфьева, его братьев и многих других помещиков. Хотя главные заводчики этого движения были забраны, и за то, что осмелились подавать прошения в руки самой императрице (что запрещалось указом от 19 января 1765 года), публично и жестоко на теле наказаны и отданы помещикам на волю, -- к себе ли обратно взять наказанных, или отослать на казенную работу в Нерчинск, -- однако сенат, видя из обстоятельств дела, что злонамеренные люди по-прежнему продолжают смущать крестьян, разглашая вымышленные слухи о перемене законов, нашел нужным, указом от 22 августа 1767 года, еще обнародовать, чтоб помещичьи люди и крестьяне подобным ложным разглашениям ни под каким видом не верили, но имели б к помещикам своим должное повиновение и беспрекословное послушание. "А буде и по обнародовании сего указа которые люди и крестьяне в должном у помещиков своих послушании не останутся, и недозволенныя на помещиков своих челобитныя, а наипаче в собственныя руки императрицы, подавать отважатся: то как челобитчики, так и сочинители сих челобитен, наказаны будут кнутом, и прямо сошлют в вечную работу в Нерчинск с зачетом их помещикам в рекруты" (No 12, 966). Указ этот предписано было: со времени получения его, в продолжение целого месяца, в каждом месте в праздничные и воскресные дни, а по прошествии месяца ежегодно по одному разу, во время храмовых праздников, читать по всем церквам, дабы никто неведением его не мог отговариваться. Таким образом, настоящий указ отдал крестьян и вообще крепостных людей в полную волю помещиков и отнял у них все законные способы искать управы против злоупотреблений помещичьей власти. По сему указу всякая жалоба крепостных людей на помещиков признана незаконною и влекла за собою неминуемое и строгое наказание: сенат даже сослался на 13 статью 2 главы соборного Уложения 1649 года, которая будто бы запрещала крестьянам жаловаться на помещиков.*
______________________
* Но приводимая статья Уложения вовсе не запрещала жалоб на злоупотребления помещичьей власти. Вот текст ее. "Будет учнут извещати про государское здоровье или какое изменное дело, чьи люди на тех, у кого они служат, или крестьяне, за кем они живут во крестьянех, и в том деле ни в чем их не уличат; и тому их навету не верить, и учиня им жестокое наказанье, бив кнутом нещадно, отдати тем, чьи они люди и крестьяне. А опричь тех великих дел, ни в каких делех таким изветчикам не верить". Здесь говорится только об изветах и доносах, а отнюдь не о жалобах на притеснения от господ. Конечно эта статья Уложения не ясна; но по смыслу всего Уложения, и по последующим узаконениям ближайшего к Уложению времени, она никак не допускает такового толкования, какое ей дано указом 1767 года.
______________________
Таковое безотчетное ограждение помещичьей власти и беззащитное положение крепостных людей вскоре отразилось в прискорбных явлениях; помещичья власть у иных помещиков переступила всякие границы и породила такие чудовища, каковым была вдова Дарья Николаева (по народному прозванию Салтычиха), которая, по свидетельству указа от 10 декабря 1768 года, не малое число людей своих мужского и женского пола бесчеловечно мучительски убивала до смерти (а по народному преданию приказывала готовить себе кушанья из человеческого мяса, и особенно любила есть мясо детей и молодых девушек). За что, по имянному указу императрицы, и приказано было: "Лишив ее дворянского достоинства и фамилии отца и мужа, перед собранным, по особой повестке, народом, на площади, приковать ее к столбу на эшафоте и прицепить на шею лист с надписью крупными буквами -- мучительница и душегубица, а потом посадить в нарочно сделанную подземную тюрьму в каком-либо женском монастыре, где и содержать ее таким образом, чтобы она ни откуда в ней свету не имела и сидела там в железах до самой смерти" (No 13, 211). Но это ужасное отвратительное явление еще не вполне выражало всю худую сторону неумеренного развития помещичьей власти, допущенного законом. В таком возмутительном явлении, каковы были поступки вдовы Дарьи Николаевой, можно еще видеть исключительный и редкий случай нравственной уродливости, достойно наказанный верховною властью, и притом такой случай, которому мудрено повториться. Напротив того, законодательные памятники того времени представляют свидетельства других возмутительных и безнравственных явлений, которые прямо вытекали из чрезмерного развития помещичьей власти и совершенно беззащитного положения крепостных людей и не подходили к разряду редких исключительных случаев, а, скорее, представили промысел многих тогдашних помещиков.
К таковым явлениям, во-первых, принадлежала торговля крепостными людьми во время рекрутских наборов, которая, наконец, в 1768 году, по учреждению о рекрутском наборе, была запрещена (No 13, 103); и во-вторых, отпуск на волю престарелых и больных крепостных людей, которые уже не могли прокормить себя, во избежание за них платежа казенных податей, и чтобы не кормить их тогда, когда они, истратив силы и здоровье на барской службе, не могли уже более продолжать работы. Об этом бесчеловечном средстве избавляться от пропитания престарелых и больных, и от платежа за них податей, прямо и ясно свидетельствует указ от 2 декабря 1782 года, в котором сказано: "Открылось в одном наместничестве такое злоупотребление, что некоторые владельцы, отвергнув весь стыд, во удовлетворение единственно своего корыстолюбия, чтобы избавиться от содержания приведенных по разным случаям в сущее бессилие своих людей и крестьян, и оставляя их таким образом без всякой помощи, и только в минование за них платежа государственных податей, в приближение нынешней ревизии, стали отпускать немалым числом престарелых и увечных, удерживая их семейства у себя, хотя впрочем, когда их лета и силы дозволяли, употребляемы они были к услугам и приносили пользу своим владельцам" (No 15, 603). Сенат сим указом имел намерение поставить на вид общества таковое бесчеловечное отношение владельцев к их крепостным людям, чтобы тем удержать других помещиков, ежели бы они покусились на подобное злоупотребление своей власти. При этом он обещает в случае, если подобное зло вперед будет где открыто и доведено до сведения сената, принять "пристойныя меры". Но замечательно, что в самом указе сенат не принял никаких мер и не положил никаких запрещений совершать подобные бесчеловечные отпускные; а ограничивается одним убеждением, проповедью, как будто и не имел права действовать в формах принудительного закона, и, следовательно, как будто признавал за помещиком право таких поступков, которые сам же нравственно порицал, как бесчеловечные и приносящие стыд. Ясно, что предшествовавшими указами права помещиков на крепостных людей получили такое безмерное развитие, что, кроме верховной власти, закон не имел никаких средств ограничить вопиющие злоупотребления. Да и сама верховная власть не предпринимала никаких решительных мер против злоупотреблений помещичьей власти. Так в 1772 году по делу вдовы, жены генерал-майора фон Эттингера, которая засекла до смерти своего крестьянина, императрица, утвердив сенатский приговор -- посадить ее в тюрьму на месяц, на основании воинских артикулов, не совсем относящихся к делу, не поставила никакого нового законоположения, так необходимого в тогдашнее время, а только написала на сенатском докладе: "Сообщить в комиссию проекта нового уложения, чтобы сделать положение, что с такими чинить, кои суровость против человека употребляют" (No 13, 758). А известно, что проект нового уложения не имел успеха, уложение не явилось на свет во все царствование Екатерины; других же мер против вопиющих неправд помещичьего произвола вовсе не предпринималось; императрица как бы боялась прикоснуться к помещичьей власти. Конечно, часть помещиков дорого поплатилась за свою неумеренную власть в 1773 и 1774 годах, но права их от этого нисколько не изменились; и крестьяне, не успевши ничего открытою силою, по-прежнему притесняемые, опять начали подавать жалобы на помещиков, несмотря на все строгости закона, запрещавшего таковую подачу: разумеется, на основании указа от 22 августа 1767 года, они подвергались за это наказанию кнутом и ссылке в Нерчинск в вечную работу, как это ясно засвидетельствовано указом от 30 марта 1781 года (No 15, 143).
Наконец, грамота, пожалованная Российскому дворянству 21 апреля 1785 года, окончательно утвердила все права помещиков на населенные имения и крепостных людей, освободила владельцев от всех обязанностей в отношении к государственной службе и, таким образом, населенные имения и крепостных людей обратила в полную частную собственность дворян, без условия непременной службы. Настоящая грамота вполне и с большею ясностью подтвердила приостановленный манифест 1762 года. Вот подлинные слова грамоты: "Параграф 17. Подтверждаем на вечные времена в потомственные роды Российскому благородному дворянству вольность и свободу. Параграф 18. Подтверждаем благородным, находящимся в службе, дозволение службу продолжать и от службы просить увольнения по сделанным на то правилам. Параграф 19. Подтверждаем благородным дозволение поступать в службу прочих Европейских нам союзных держав и выезжать в чужие край. Параграф 26. Благородным подтверждается право покупать деревни. Параграф 36. Благородный самолично иземлется от личных податей" (No 16, 187). Этою грамотою крепостные люди были лишены всех поводов, предлогов и надежд к законному отпадению от помещичьей власти; грамота прямо и ясно предоставляет помещикам свободу служить и не служить, и в то же время также ясно оставляет за ними право покупать деревни и владеть ими. Следовательно, при такой ясности и определенности грамоты, крестьянам и вообще крепостным людям была прекращена возможность приискивать даже мнимые основания закона для освобождения от власти помещиков. Теперь крепостные люди не могли уже ожидать или разглашать, что издается новый манифест и для их свободы, как это разглашалось после манифеста от 18 февраля 1762 года; теперь все надежды на подобный манифест были уже уничтожены прямым выражением грамоты, что "благородным подтверждается право покупать деревни". Теперь было уже явно для всех, что крепостные люди, вследствие жалованной дворянству грамоты, сделались полною частною собственностью помещиков. Но еще яснее подтверждено это указом от 7 октября 1792 года, по которому крестьяне и вообще крепостные люди прямо причислены к недвижимым имениям своих помещиков, наравне с другими хозяйственными принадлежностями. В указе сказано: "По законам казенные и партикулярные долги повелено взыскивать лично с должников и из их имения, а крепостные, владельческие люди и крестьяне заключаются и долженствуют заключаться в числе имения, на которых, по продажам от одного к другому, и купчия пишутся и совершаются у крепостных дел со взятием в казну пошлин, так как на прочее недвижимое имение: то посему описные без земли крестьяне за долги на тех людях, кому они по крепостям принадлежат, без сомнения проданы быть долженствуют, не употребляя только при той продаже молотка" (No 17, 076).
Таким образом владельческие крестьяне, из прикрепленных к земле в конце XVI столетия, в продолжение двухсот лет мало-помалу при посредстве большею частью разных частных узаконений, к концу XVIII столетия окончательно были обращены в полную частную и даже безгласную собственность своих помещиков и лишены почти всякой обороны от злоупотреблений помещичьей власти и в отношении к своей человеческой личности, и в отношении к имуществу. Жалобы на помещиков по закону от них не принимались, и даже сами жалобщики наказывались кнутом и ссылкою в вечную работу в Нерчинск. А с другой стороны, закон во все царствование Екатерины II не представляет ни одной черты в защиту крепостных людей от произвола владельцев, даже не было определено ни числа рабочих дней крестьянина на помещика, ни количества земли, которое помещик обязан давать крестьянину. Закон все это предоставил полной и безграничной воле помещика, который мог отнять у крестьян всю землю себе и посадить их на застолыцину, на что, действительно, и встречаются указания в некоторых указах того времени. Хотя закон и в царствование Екатерины II еще требовал, чтобы крестьяне и вообще крепостные люди были непременно приписаны к какому-либо недвижимому имению; однако это требование нисколько не мешало помещикам приписанных к земле крестьян лишать совершенно земли и держать их или на застолыцине, на корму, как рабочие силы, или брать к себе во двор для личных услуг, или отдавать другим внаймы; во все это закон уже нисколько не вмешивался, лишь бы крепостные люди по ревизским сказкам значились приписанными к тому или к другому недвижимому имению. Закон даже дозволял, как мы уже видели, приписывать крестьян к чужой наемной земле; следовательно, прямо обеспечивал право владения крепостными людьми и тем дворянам, которые не имели своей собственной земли.
Но утвержденная законом полная бесправность крепостных людей, в отношении к их помещикам, еще не лишила их некоторых прав вне этого отношения. Тот же закон, который, с одной стороны, отдавал крепостных людей совершенному произволу владельцев, с другой стороны, оставлял за ними некоторые человеческие и даже гражданские права в отношении к обществу и к посторонним лицам. Так манифест от 13 мая 1763 года, приглашая всех беглецов, проживающих в Польше, возвратиться в Россию, о крестьянах говорит, что "они по возвращении могут поселиться, где пожелают, а к помещикам их возвращать не будут, а помещикам и прочим владельцам беглецы, не пожелавшие у них поселиться, будут зачтены за рекрутов, или казна выдаст им некоторую сумму" (No 11, 815). Потом указом от 5 августа 1771 года повелено сенату учинить запрещение, как конфискации, так и всем акционистам, чтобы отнюдь одних людей без земли с молотка не продавали, под опасением взыскания за неисполнение закона (No 13, 634). Впрочем, как после объяснено в указе от 7 октября 1792 года, здесь запрещалась не сама продажа крепостных людей без земли (на таковую продажу между частными лицами тогда не полагалось никакого запрещения), а запрещалась только форма продажи с молотка, как предосудительная для Европейского государства и неприличная при продаже людей, которые, при всей своей бесправности, все еще несколько считались людьми и не могли уже быть вполне сравнены с домашними животными. Здесь законодатель, с одной стороны, стыдится публичной продажи людей, а с другой стороны, признает ее законною, и не решается отменить закон, за который сам краснеет. Или еще указом от 13 февраля 1774 года, в отмену прежних Елизаветинских узаконений, запрещавших крестьянам вступать в подряды и откупа, разрешено: "Допускать к винному откупу, обще с купечеством, не токмо дворян и разночинцов, но и крепостных людей и крестьян таких однако же, за которых надежные помещики в исправном платеже откупной суммы обяжутся" (No 14, 123). Таким образом, крепостные люди и крестьяне, которых закон дозволял продавать с публичного торга за долги их владельцев, по тому же закону в отношении к откупам получают почти одинаковые права с дворянами и купечеством, и допускаются к торгам по казенным винным откупам и к самым откупам наравне с дворянами и купцами; следовательно, пользуются по закону гражданскими правами личности и собственности. Конечно, крепостные люди и крестьяне допускаются к откупам с обязательством от надежных помещиков в исправном платеже откупной суммы; но это обязательство здесь нисколько не уничтожает гражданской личности крепостных людей перед казною, ибо оно было не что иное, как поручительство, подобное тому свидетельству, которое требовалось от помещичьих крестьян, вступающих в казенные подряды по указу от 22 января 1724 года. Императрица Екатерина II не препятствовала крепостным людям записываться и в купечество, если только, согласно с указом от 31 января 1762 года, они получат увольнение от своих помещиков, как это прямо сказано в указе от 25 июля 1777 года: "К записке в купечество надлежит крепостным людям иметь от своих помещиков законным порядком увольнение, без чего иначе приняты не будут" (No 14, 632). Также и крестьянам, приписанным к заводам, по указу от 28 августа 1790 года, дозволяется приписываться в купечество, но только с тем, чтобы как по купеческому, так и по крестьянскому званию, они исправляли все обязанности, следовательно и на заводских работах, до ревизии, должны ставить вместо себя работника (No 17, 899). Конечно, помещичий крестьянин, по прямому смыслу закона, наперед должен был получить законное увольнение от помещика, следовательно, вступал в купечество уже не крепостным, а вольноотпущенным; но тем не менее он и в крепостном состоянии, очевидно, еще пользовался некоторыми правами собственности и некоторою, хотя и ограниченною, свободою промыслов; ибо, чтобы поступить в купечество, ему должно было, и по закону, и по самому ходу дела, наперед приобрести капитал, приобретение которого без права на собственность невозможно.