Впрочем, видимые противоречия закона, то совершенно уничтожающие личность крепостных людей, то предоставляющие им некоторые и довольно значительные права личности и собственности, в сущности, нисколько не уничтожают того основного положения, что крепостные люди после манифеста от 18 февраля 1762 года и после жалованной дворянству грамоты от 21 апреля 1785 года, обратились в полную частную собственность владельцев, и в отношении к помещикам потеряли все права членов Русского общества. Лучшим сему свидетельством служат: во-первых, манифест от 17 марта 1775 года, в котором право вольноотпущенных поступать в какое угодно звание по собственному выбору, выражено как дозволение; в указе прямо сказано: "Всем отпущенным от помещиков с отпускными на волю, дозволяем как ныне так и впредь ни за кого не записываться, а при ревизии они должны объявить, в какой род нашей службы, или в мещанское или в купеческое состояние войти желают по городам, и какое они добровольно для себя изберут, то по тому уже состоянию и должны они быть поверстаны поборами, или от оных освобождены" (No 14, 275). Во-вторых, указ от 6 апреля того же года, по которому вольноотпущенным прямо запрещено записываться за кого бы то ни было в крепость, хотя бы они сами того желали; в указе этом сказано: "Согласно манифесту от 17 марта 1775 года об отпущенных на волю помещичьих крепостных людях: предписывается присутственным местам, чтоб с состояния сего указа, за таких на волю отпущенных людей казенныя подати всегда платимы были в казну, до будущей ревизии, от бывших их помещиков бездоимочно: и чтобы, не смотря на объявленное иногда собственное желание, таких, со времени сего указа, единожды от помещиков своих с отпускными на волю отпущенных и в новую ревизию из подушного оклада исключаемых людей, ни за кого в подушный оклад не записывать, и сим средством вечно не укреплять" (No 15,294). В-третьих, указом от 20 октября 1783 года запрещается и вообще всем свободным людям поступать в состояние крепостных людей; указ сей говорит: "Об оказавшихся при последней переписи разных народов вольных людях, повелеваем поступать со всеми ими без изъятия рода и закона, оставляя им свободу избрать такой род жизни, какой сами заблагорассудят; следовательно, в согласии с манифестом от 17 марта 1775 года, написать их в купечество, мещанство, или в службу государственную, кто куда пожелает и способен явится, а отнюдь их ни за кем не закреплять" (No 15, 853).
Приведенные здесь манифест и указы ясно свидетельствуют, что крепостные люди того времени по закону имели совсем не то значение, какое значение было за крепостными людьми по первой ревизии и даже при императрице Елизавете Петровне, когда требовалось, чтобы все вольные, гулящие люди и все уволенные от помещиков с отпускными, при внесении в ревизию, непременно были записаны или за какою-либо городскою общиною или за помещиком; следовательно, тогда записаться за помещика перед законом значило почти то же, что записаться за общину; а члены общины по закону всегда считались членами Русского общества, лицами полноправными. Поэтому, очевидно, закон еще считал до некоторой степени членами Русского общества и крепостных людей, записанных по ревизии за помещиком. О первой ревизии утвердительно можно сказать, что она, как мы уже видели, имела целью увеличить число членов Русского общества, а не уменьшить, для чего именно и зачислила полных холопов, прежнюю бесправную частную собственность, в один разряд с крестьянами и обложила их одинаковою с ними подушною податью. Конечно, о времени императрицы Елизаветы Петровны и о второй ревизии нельзя сказать того же, что о первой ревизии; при Елизавете Петровне законодательство в этом далеко уже уклонилось от идей Петра Великого, и вторая ревизия заботилась только об исправном сборе казенных податей, ломала все права податных людей и ради обеспечения податного сбора отдавала вольных людей в крепость первому желающему платить за них подушные подати и могущему обеспечить этот платеж; но сама уже отдача вольных людей в крепость показывает, что перед законом того времени крепостные люди еще не имели значения полной частной собственности, хотя в жизни, на практике, они действительно и тогда уже составляли полную частную собственность своих владельцев. Напротив того, императрица Екатерина II, не дозволяя вольноотпущенным и вообще свободным людям записываться за помещиком, тем самым ясно показывает, что в ее время, вследствие разных предшествовавших узаконений, крепостные люди уже потеряли прежнее значение членов Русского общества и обратились в полную частную собственность своих владельцев даже перед законом; ибо иначе императрице незачем было бы запрещать прикрепление свободных людей за помещиков, если бы это прикрепление не было уже сопряжено с прямою и ясною убылью в числе членов Русского общества, если бы не обращало прикрепленных в исключительную частную собственность, если бы от прикрепления вольных людей не теряло государство. Еще из манифеста от 17 марта 1775 года можно было заключить, что Екатерина II, единственно по мягкосердию своему к людям, дала дозволение вольноотпущенным не записываться вновь за помещиков; но указ от 6 апреля того же года прямо запрещает прикреплять за кого-либо вольноотпущенных, хотя бы они сами желали такового прикрепления; следовательно, прикрепление запрещалось не вследствие мягкосер-дия законодательницы и не видах прикрепляемого, а в интересах государства, которое от прикрепления свободного человека терпело убыток, теряло члена общества, на службу которого или на платеж казенных податей могло бы рассчитывать, ежели бы он не поступил в крепость. Конечно, в Екатерининское время и крепостные люди, так же как и свободные, платили подушную подать и отправляли рекрутскую повинность; но подушная подать в то время составляла уже малую часть тех сборов, которые шли в казну со свободных податных людей разных званий; следовательно, государство от укрепления свободных людей за частными владельцами теряло значительную часть своих доходов. А что всего важнее -- государство на свободных податных людей имело прямые непосредственные права, каковых прав оно далеко уже не имело на крепостных людей, как на полную собственность привилегированных частных лиц; и это-то значение крепостных людей, как частной собственности, и было очевидно главною причиною, что законодательница решительно запретила записывать вольных людей за кого-либо в крепость.
Сама беззащитность положения крепостных людей в отношении к своим помещикам также ясно показывает, что крепостные люди уже по закону обратились в полную собственность своих владельцев. Произвол помещичьей власти над крепостными людьми во все царствование Екатерины II был в полном своем развитии; ни закон, ни жизнь не представляли ему никаких ограничений; крепостные люди были отданы в полную волю своих помещиков, и несмотря на некоторые права, предоставленные им в отношении посторонним людям, в отношении к своим помещикам они были совершенно безгласны и не имели никакой защиты со стороны закона. Добр был помещик, заботился о своих крепостных людях -- и им хорошо было жить за ним, они богатели и развивали свои промыслы; худ был помещик -- и им ни откуда не было защиты против его худого произвола. Мы не знаем, были ли другие экземпляры вдовы Дарьи Николаевой, но нередко тогда встречалися экземпляры таких помещиков, которые, держась своего особого правила, высказанного у Посошкова: "Крестьянину де не давай обрости, но стриги его яко овцу до гола" (Посошков. С. 183), -- действительно разоряли крестьян, а другие секли и мучили крепостных людей почти без причины, или по необузданности своего нрава, или из одного зверского желания мучить с досады и даже от нечего делать. А между тем из тогдашних законов мы не встречаем ни одного, который бы полагал меры против необузданного произвола таких помещиков. Императрица, по прославленной мягкости своего сердца, поручала иногда Шишковскому или другим доверенным лицам вразумить того, другого чересчур забывшегося помещика; но тем дело и кончалось: проученный, чересчур забывшийся, исправлялся, а сотни подобных ему продолжали забываться. Закон не принимал никаких существенных мер против такой отвратительной забывчивости и нисколько не обеспечивал крепостных людей; он сам или как будто бы забывал то, о чем ему так часто напоминали, или боялся тронуть помещичью власть, им самим еще недавно доведенную до такого безграничного произвола.
В продолжение всего царствования Екатерины II крепостные люди считались каким-то оборотным капиталом: их покупали, продавали и дарили сотнями и тысячами, и оптом и в розницу, не придерживаясь никаких правил; кроме двух: не торговать крепостными людьми во время рекрутских наборов и не продавать их с молотка (Указ 16 октября 1798 года. No18,706). Сама императрица жаловала тысячами душ своих вельмож за их услуги; ее знаменитые полководцы и министры, за свои подвиги, обыкновенно награждались недвижимыми населенными имениями в полную собственность; частные люди также подражали своей государыне: всем известен анекдот о знаменитом Екатерининском вельможе, графе Н. И. Панине, который своим чиновникам, не получившим награждения по его представлению, подарил четыре тысячи душ из своих имений. Само правительство иногда покупало души, и назначало по 30 рублей за каждую (Указ 1766 года 31 октября. No 12, 772). А в Малороссии, как есть предание, после введения Екатериною крепостного права, доходило до того, что крепостных людей для продажи, вместе с баранами и другими домашними животными, выводили на ярмарки. В это время не было уже и помину о вопросе, поднятом Петром Великим, т.е. чтобы не продавать крепостных людей, раздробляя семьи и отнимая детей от родителей: при Екатерине II продавали крепостных людей всячески, как вздумается продавцу и покупателю: предлагал покупатель выгодную цену за девушку или мальчика -- и на них совершали купчую и отнимали от семьи, несмотря ни на какие вопли отца и матери, увозили за сотни, за тысячи верст.
Хотя учреждением для управления губерний, изданным 7 ноября 1775 года, статьей 84, государевым наместникам, как начальникам благочиния и городской и сельской полиции, вменено в обязанность пресекать всякого рода злоупотребления, "а наипаче роскошь безмерную и разорительную, обуздывать излишества, беспутство, мотовство, тиранство и жестокости" (ПСЗ. No 14, 392). Но это высокое правило учреждения о губерниях на деле мало помогало и не защищало крепостных людей от произвола владельцев; ибо по своей общности и недостаточной определенности оно не совсем удобно было в приложении к делам о злоупотреблениях помещичьей власти. Крепостным людям почти не было возможности искать на своего владельца управы у государева наместника, когда сам сенат в подобных делах не принимал решительных мер и ограничивался увещаниями, как например в указе от 2 декабря 1784 года (ibid. No 15, 603).
Сами крепостные люди, кажется, уже не делали более попыток к облегчению беззащитного своего положения; по крайней мере с 1782 года мы не встречаем, в продолжение остального царствования Екатерины II, ни одного указа, напоминающего о крестьянских движениях. Крепостные люди примолкли, стихли, видя постоянное стеснение своих прав, или, скорее, полную бесправность перед законом. К концу царствования императрицы Екатерины II все движения крепостных людей так были придавлены, что уже казалось нельзя было и ожидать новых попыток с их стороны. Но не прошло и двух месяцев после кончины императрицы, как между крестьянами снова начались движения, и до нового императора от разных присутственных мест стали доходить слухи об отложении крестьян от должного помещикам своим повиновения (ПСЗ. No 17,730). Император Павел Петрович нашел нужным от 29 января 1797 года издать манифест, в котором объявляет: "Ныне уведомляемся мы, что в некоторых губерниях крестьяне, помещикам принадлежащие, выходят из должного им послушания, возмечтав, будто они имеют учиниться свободными, и простирают упрямство и буйство до такой степени, что и самым прошениям и увещаниям от начальств и властей нами поставленных не внемлют... А по сему повелеваем, чтобы все помещикам принадлежащие крестьяне спокойно пребывали в прежнем их звании, были послушны помещикам своим в оброках, работах и словом всякого рода крестьянских повинностях под опасением за преслушание и своевольство неизбежного по строгости законной наказания. Всякое правительство, власть и начальство, наблюдая за тишиною и устройством в ведении ему вверенном, долженствует в противном случае подавать руку помощи, и крестьян, кои дерзнут чинить ослушание и буйство, подвергать законному осуждению и наказанию" (No 17, 769).
Но манифест 29 января 1797 года был последним в духе отрицания всех прав за крепостными людьми; после этого манифеста началась реакция в пользу крепостных людей. Император Павел в том же 1797 году издал новый манифест от 5 апреля, которым утвердил постоянный закон, чтоб помещики не принуждали крестьян к работе по праздникам, да и в будни пользовались только трехдневною работою в неделю, а другие три дня недели оставляли крестьянам для работ по их крестьянскому хозяйству (No 17, 909). Потом указом от 16 октября 1798 года в Малороссии запрещено продавать крестьян без земли (No 18, 706). Преемники императора Павла продолжали делать попытки к ограничению помещичьей власти и к обеспечению крепостных людей защитою закона; как, например, император Александр I узаконил назначать опеки для управления имениями тех помещиков, которые не обеспечат продовольствия крестьян, или будут уличены в жестоком обращении с крестьянами. Попытки сии, с большим или меньшим успехом, продолжались до последнего времени, пока наконец ныне царствующий Император Александр Николаевич решился приступить к давно жданному коренному улучшению быта помещичьих крестьян и вообще крепостных людей, которым в настоящее время и заняты и правительство, и общество, и литература. Но подробно разбирать попытки реакции в пользу крепостных людей не входит в план моего исследования; цель настоящего моего труда состояла только в том, чтобы, на основании памятников, показать постепенное развитие той болезни нашего общества, которая известна под именем крепостного состояния; полное же развитие этой болезни последовало в царствование Екатерины II, а после нее началась реакция, перелом к выздоровлению; посему и я оканчиваю свой труд царствованием Екатерины II, а для истории постепенного выздоровления должно будет написать другой труд, когда осуществится действительное исцеление Русского общества от этой болезни. Теперь же считаю не лишним кратко, в одних результатах, обозреть то, что уже мною в подробности развито в настоящем труде.
Болезнь, называемая крепостным состоянием, и в том объеме, в каком мы наследовали ее от XVIII века, в Русском обществе развилась не вдруг. До последних годов XVI века молодой и сильный организм Русского общества был почти свободен от этой болезни, или чувствовал едва заметные ее признаки, состоящие в незначительном количестве полных холопов, образовавшихся частью из военнопленных, частью из людей, добровольно продавшихся в полное обельное холопство, и из некоторых преступников, по закону отданных в рабство. Что же касается до многочисленного класса крестьян, то он, в продолжение всего этого времени, пользовался и по закону и в жизни свободою, самостоятельностью и полноправностью, или гражданскою личностью. Правду сказать, что крестьяне, или по Русской Правде ролейные закупы, в древнейшее время были очень отягощены бедностью, т.е. нередко ничего почти не имели, чем бы можно было поддерживать существование, а потому большею частью и садились на владельческих землях в качестве наймитов; однако бедность не отнимала у них ни свободы, ни прав личности, как членов Русского общества. Бедный закуп, пришедший к землевладельцу с пустыми руками и без куска хлеба, мог своим трудом, при помощи владельческой ссуды и на земле владельца, устроить свое хозяйство, обзавестись своим скотом и орудиями, и даже накопить какой-нибудь капитал, чтобы после перейти на общинную землю или, при большем счастии, даже приобрести себе участок земли в полную собственность и сделаться независимым землевладельцем-хозяином, и в свою очередь сажать на свою землю закупов. Закон и жизнь нисколько не стесняли его прав, как свободного члена Русского общества; и релейный закуп, или крестьянин, живущий на владельческой земле, ни по закону, ни в жизни, нисколько в своих правах не отличался от крестьянина, живущего на общинной земле или на своей собственной: все они составляли один нераздельный класс свободных людей. Релейный закуп, или крестьянин, учинивши с землевладельцем расчет в полученной от него ссуде, имел полное право свободно оставить его землю и поселиться или на земле другого землевладельца, или на земле общинной, или приобрести свою землю. В XVI веке Судебники даже облегчили крестьянам свободный переход с одной земли на другую, отделивши платеж за землю и за пожилое от расчета по ссуде и признавши, что неокончание расчета по ссуде не может служить крестьянину препятствием к свободному переходу с одной земли на другую. Таким образом, до последних десяти лет XVI столетия, Русское общество решительно не страдало болезнью крепостного состояния между крестьянами; но за то его беспокоила другая болезнь -- тяжесть казенных податей, постоянно возраставшая с развитием государственных нужд: она была тем обременительнее, что при свободном переходе крестьян, крестьяне, оставшиеся в общине, должны были платить и за тех, которые ушли из общины. Чтобы сколько-нибудь облегчить эту тяжелую болезнь было придумано неудачное средство -- прикрепить крестьян к земле.
Прикрепление крестьян к земле последовало около 1591 года: оно, как я уже сказал, было принято как средство, как лекарство, против излишнего отягощения крестьян казенными податями; но, в свою очередь, породило новую болезнь в Русском обществе, -- крепостное состояние между крестьянами. Конечно, прикрепление крестьян к земле само по себе еще не выражало крепостного состояния, как мы его понимаем в настоящее время; крестьяне, прикрепленные к земле, еще оставались самостоятельными членами Русского общества, гражданскими лицами полноправными, и все различие их тогдашнего положения от прежнего состояло в том, что они потеряли право перехода с одной земли на другую, и, как они сами выражались тогда, сделались бессменными жильцами и тяглецами раз занятой ими земли. Но это первоначально, по-видимому, не значительное изменение в бытие крестьян открыло путь к новым изменениям, которые и не замедлили развиться в продолжение XVII столетия, к явному стеснению прежних крестьянских прав и к распространению прав землевладельческих. Землевладельцы в продолжение этого времени мало-помалу приобрели: сперва право переводить крестьян с одной своей земли на другую свою же землю, потом получили право переселять крестьян с своей земли на земли других землевладельцев по договорам с ними, далее -- право обращать крестьян в дворовые, и наконец -- важнейшее право продавать крестьян без земли. Тем не менее закон еще резко отличал крестьян от холопов, и крестьяне, живя на владельческой земле, пользовались по закону правами личности и собственности, так что имели право вступать по разным промыслам в договоры не только с посторонними лицами и казною, но даже с своим землевладельцем; вообще, закон признавал еще их членами Русского общества, а не частною собственностью владельцев, и в государственном отношении не полагал никакого различия между крестьянами владельческими и крестьянами дворцовых и черных земель. Все государственные подати и повинности еще лежали непосредственно на самих крестьянах, а не на их владельцах, и органы правительства в этом деле прямо относились к крестьянам, а не к владельцам.
Болезнь крепостного состояния, медленно развивавшаяся с прикреплением крестьян к земле, наконец с первой ревизии быстро пошла вперед. Первою ревизиею Петр Великий за один раз поравнял крестьян, членов Русского общества, с полными холопами, составлявшими частную собственность своих господ. Нет сомнения, что Петр Великий этою важною решительною мерою не думал развивать рабство в России, а, напротив того, желал и бывших уже рабов из безгласной частной собственности поднять в финансовом отношении до значения членов Русского общества; он повелел занести в ревизию в одни списки и холопов, и крестьян и обложил их одинаковою подушною податью и рекрутскою повинностью, и таким образом составил один нераздельный класс податных членов Русского общества. Но эта важная мера, в основании своем способная в последствии излечить Русское общество от болезни развивавшегося крепостного состояния, породила совсем противоположный результат: именно крестьян, прикрепленных к земле, обратила в крепостных людей владельцам; ибо вместе с занесением полных холопов и крестьян по первой ревизии в один список, самый платеж подушной подати перенесен был на помещиков, так как с полных холопов, по закону не имевших собственности, и взять было нечего. Вследствие этого по второй ревизии, при Елизавете Петровне, положено было правилом, чтобы всех вольных людей, не имевших возможности записаться в цех или гильдию, записывать за кого-либо в крепость, единственно из платежа подушной подати. Таким образом, крепостное состояние развилось в огромных размерах, и не ограничивалось припискою к одним землевладельцам, а, напротив, каждый дворянин, хотя бы вовсе не имел собственной земли, мог иметь крепостных людей, только бы принимал на себя платеж за них подушной подати. Впрочем, и в царствование Елизаветы