Главное родовое отличие управления во всех Русских владениях против Новгородской формы правления состояло в том, что во всех владениях Руси, кроме Новгородской земли, власть Русского князя, хотя первоначально пришлая, мало-помалу сделалась домашнею властью, и даже наследственною в том или другом княжеском роде. А другое важное отличие было в том что княжеская власть с течением времени изменялась и постепенно принимала большие и большие размеры и наконец достигла полного самодержавия, тогда как в Новгороде она скорее сокращалась, чем развивалась. Первая древнейшая форма власти Русского князя, несколько похожая на единодержавие, постепенно развивалась в продолжение времени от водворения Олега в Киев до смерти Ярослава Великого.
а) От Олега до смерти Ярослава
Олег сделался Киевским князем с согласия самих Киевлян, которые после изменнического убития Аскольда и Дира добровольно приняли Олега. И Олег, вступивши в Киев, назвал этот город матерью городов Русских, т.е. своим постоянным гнездом, из которого постепенно должна была распространяться власть Русского князя. А еще прежде Киева Олегову власть признали добровольно Смоленск, старший город Кривичей, следовательно, и все племя Кривичей, одно из самых сильных племен. Далее при таких же условиях признана власть Олега всем племенем Северян и всем племенем Полян. Кроме того, по уступке со стороны Новгорода по первоначальному договору еще с Рюриком, за Олегом осталась власть над всею громадной землей Ростовскою, Суздальскою, Белозерскою, Муромскою и Полоцкою со всеми колониями Полочан в земле Литовской. Племена, признавшие власть Олега, приняли к себе его посадников или мужей. По смерти Олега при его ближайших преемниках власть Русского или Киевского князя была признана еще Древлянами, Уличами, Тиверцами, Волынянами, Дреговичами и Радимичами.
Но признание власти Русского князя исчисленными племенами еще далеко не означало, чтобы Русский князь тесно соединился, или, так сказать, сроднился с признавшим его народонаселением; оно, скорее, выражало собою некоторое внешнее соединение племен, признавших власть одного князя и только служило первою ступенью к будущему образованию государства и к полному соединению интересов государя и народа. Олег (и ближайшие его преемники) и при власти над упомянутыми племенами был, в сущности, только Русский князь, т.е. князь племени Руси, пришедшей из Скандинавии и составлявшей его дружину; племена же, признавшие его власть, оставались по-прежнему Славянскими племенами со своими местными земскими интересами и своим исконным строем, и даже частию со своими племенными князьями. Чтобы вполне слиться Русскому князю с сими племенами, или ему самому и его дружине наперед должно было ославяниться, или Славянским племенам принять образ жизни и обшественный строй Скандинавов и отказаться от всей своей прежней жизни; а этого ни с той, ни с другой стороны не было ни при Олеге, ни довольно долго после него. Впрочем, еще при Олеге в княжую дружину стала уже поступать вольница и из Славян и разных финских племен и, таким образом, княжая дружина начала изменяться в своем составе и из чисто Скандинавской перерождаться в смешанную; но это изменение в составе дружины нисколько еще не изменяло ее внутреннего устройства и не сливало с местною земщиною.
Земщина по-прежнему оставалась при своем общинном устройстве и владела всею землею, которая за ней была до прибытия Русского князя; князь же и в Приднепровье, так же, как и в Новгороде, получал только некоторые области с тамошними землями в непосредственное распоряжение; а дружинники вовсе не получили поземельного надела и жили при князе на уступленных ему от земщины землях в качестве временных жильцов; они содержались или жалованьем от князя, или кормами от городов и областей, ежели который дружинник с отрядом назначался князем в посадники или правители какого города или области. А преимущественно содержание дружинников состояло в военных добычах. И так было не только при Олеге, но и при его ближайших преемниках; все это время Русский князь со своими дружинниками очень неплотно сидел на той земле, которая признала его власть; он как бы только для отдыха останавливался на этой земле в промежуток времени между военными походами, без военных добыч князю и особенно его дружинникам трудно было жить. Мы знаем по свидетельству Арабских писателей, что при Игоре, после несостоявшегося похода под Константинополь, до 50 тысяч дружинников оставили Русскую землю и пустились грабить прибрежья Каспийского моря; а Игорев сын, князь Святослав сам хотел перебраться из Русской земли в Дунайскую Болгарию, как свидетельствуют наши летописи. При таковом порядке дел естественно нельзя еще было и думать о тесном сближении князя и дружинников с местною земщиною; и Киев, несмотря на громкое название матери городов Русских, данное ему Олегом, в сущности, был только еще временною стоянкою князя и дружины. И земщина Русской земли и при князе во все это время управлялась по своим старым порядкам на основании общинных начал; значение старых городов и их отношения к пригородам оставались прежние, и при князьях пригороды состояли в повиновении у старого города; приговоры веча по-прежнему имели свой вес, и князья в отношении к земщине не могли делать никаких распоряжений без согласия веча. Князь с дружиною и земщина хотя действовали согласно, и земщина признавала власть князя, но еще не составляли одного целого. Так из договора Игоря с Греками, писанного в 945 году, мы видим, что для переговоров в Константинополь посылались особые послы от князя и особые -- от земщины; при утверждении же сего договора в Киеве клятву давал не один князь Игорь и его дружина, но и все люди; именно Русь язычники клялись на холме перед Перуном, а Русь христиане ходили давать клятву в церковь св. пророка Ильи, что над ручьем. Следовательно, клятва князя и дружины была не обязательна для земщины.
При Святославовом сыне, великом князе Владимире отношения князя и дружинников к земщине значительно изменились. Владимир, во-первых, желая более сблизиться с земщиною, лишь только утвердился в Киеве, то и выпроводил от себя буйных Варягов, составлявших большинство его дружины, и стал пополнять свою дружину преимущественно из местных славян, а дружинникам из пришельцев, чтобы привязать их к Русской земле, раздавал земли и богатые угодья; во-вторых, для большего сближения с земщиною и утверждения своей власти Владимир по общему согласию с дружиною и земщиною принял христианскую веру и крестил Русский народ. С принятием христианской веры князь, кроме сбродной дружины, состоящей у него на службе, стал иметь на своей стороне духовенство христианской церкви. Христианская церковь, введенная князьями и ими первоначально поддерживаемая, естественно должна была сама поддерживать князей; по крайней мере духовенство, основываясь на Священном Писании, внушало народу мысль о святости княжеской власти, о происхождении ее от Бога и об обязанностях подданных повиноваться беспрекословно князьям и начальникам от них поставленным. Таким образом, княжеская власть на Руси, не имевшая за собою ни давности, ни единства происхождения с народом, ни права победы или силы, при помощи христианской церкви получила религиозное освящение, одну из могущественнейших сил в глазах народа.
Но, несмотря на значительное усиление княжеской власти при Владимире и его сыне Ярославе, земщина еще по-прежнему была сильна и самостоятельна, и при князьях и при их посадниках продолжала иметь свое собственное управление, своих выборных старост и других начальников, и свое вече, которое в иных случаях даже созывалось князьями и иногда действовало мимо князей; так в 997 году в Белгороде было вече, на котором Белгородцы порешили сдаться Печенегам. Земщина при Владимире и Ярославе еще продолжала иметь свое войско, предводительствуемое своими отдельными воеводами; войско это составлялось из земцев главным образом только для защиты земли от нападения неприятелей, но иногда по решению веча участвовало в походах и в войнах княжеских: так земская рать была в походе Ярославова сына Владимира на Греков и имела своим начальником воеводу Вышату. В самых сражениях и походах земская рать всегда стояла и шла отдельно от княжеской дружины; так в 992 году при нападении Печенегов, когда понадобилось выставить Русского богатыря против Печенежского богатыря, то Владимир послал биричей сперва в свой стан к дружине, а когда такового богатыря между дружинниками не нашлось, то велел кликать в земской рати, где и нашелся богатырь, поразивший Печенежина.
Княжеская дружина при Владимире и Ярославе, хотя уже сильно изменилась против прежней княжеской дружины и стала пополняться преимущественно туземцами из разных славянских и других племен, и даже начала получать земли, но тем не менее она продолжала иметь свое устройство чисто служебное, совершенно отличное от общинного устройства земщины. Дружинники, хотя уже начали родниться с богатыми земцами и брать у них в замужество дочерей, о чем, по свидетельству народных былин, особенно заботился Владимир, но самая служба князю сообщала им особый характер, отличный от земцев. Земец был тесно связан с общиною, к которой он принадлежал, его положение в жизни определялось отношениями к общине; община доставляла ему уважение, большим или меньшим, старейшим или молодшим, он был только в общине; община давала ему службу, в случае нужды защищала его и она же могла подвергнуть его преследованию. Напротив того, дружинник был человек вполне свободный, он дорожил только службою князю, в службе он находил защиту от обид, служба давала ему уважение и богатство и по воле князя ставила судье ю и правителем земской общины; служба же дружинника вполне зависела от князя и нисколько не зависела от земской общины. А посему, хотя при Владимире и Ярославе в дружинниках не было заметно той подвижности и непоседности, которою отличались прежние дружинники, и они как бы оселись на Русской земле, тем не менее мир дружины и мир земщины были совершенно разные миры, хотя не враждебные и не чуждые друг другу, ибо и дружинник и земец были уже Русские люди и дорожили Русским именем. Но связь дружины с земщиною была еще чисто внешняя и условливалась только властью князя; и при Ярославе еще дружинник Полотского князя был чужд и земцам и дружинникам Киевского князя, и наоборот, дружинник Киевского князя был чужд и Полочанам и дружинникам Полотского князя. Земщина и в продолжение времени от Олега до смерти Ярослава по-прежнему делилась на три класса: на бояр, или больших людей, на купцов и черных, или меньших людей. Чтобы показать общественное положение сих трех классов земщины, я считаю не лишним представить типы каждого из них, как они сохранились в народных былинах времен Владимира, и начну с типа земского боярина; этот тип представлен в былине о Чуриле Пленковиче и его отце, старом Плене. Былина говорит, что вотчину или владения старого Плена составлял Киевец на Сороге-реке, у Плена и его сына Чурилы была своя дружина в 600 молодцов удалых, и когда князь Владимир приехал к ним в гости, то Чурила поднес ему в дар соболиную шубу крытую аксамитом, княгине Владимировой Апраксин -- камку хрущатую и несметное число золота раздал Владимировым боярам. У молодцов Чурилиных кони одношерстные, узды на них одномедные, кафтанчики на молодцах скурлат сукно, источенками подпоясаны, сапожки на ножках зелен сафьян. Князь Владимир довольный приемом и видя удаль и богатство Чурилы, просит старого Плена, чтобы отпустил сына к нему на службу: не довлеет тебе, Чуриле, жить в Киевце, а довлеет жить тебе в Киеве у князя Владимира. Подобный же тип земского боярина представлен в былине о Дюке Степановиче, которого богатые вотчины находились на Волыни, которыми за смертию отца управляла его мать; о богатствах Дюка и его матери посол Владимиров Добрыня Никитич в былине говорит: "Нам из города из Киева везти бумаги на шести возах, да чернил везти на трех возах, -- описывать Дюково богатство, -- да не описать будет". Тип купца или гостя между прочими представляет былина о Соловье Будимировиче, у которого, по словам былины, своих тридцать три корабля без единого, наполненные разными товарами, своя дружина ротников, т.е. давших клятву, роту, слушать Соловья и не выдавать друг друга. Соловей говорит своей дружине: "Братцы вы дружинушка хоробрая! Слушайте большого атамана, делайте дело повеленное, скоро подымайте паруса крупчатые, побегайте ко славному городу Киеву, к ласкову князю Владимиру". Прибывши в Киев, по словам былины, Соловей прямо отправляется к князю Владимиру, дарит придверников и приворотников чистым серебром, а самого князя золотой казной, а княгиню двуличной камкой узорчатой. Другая былина об Иване Годиновиче представляет тип купца в Черниговском госте Дмитрие, который был так богат, что за его дочь Настасью сватались князья, и который с гордостью отвечал Владимирову племяннику Ивану Годиновичу, приехавшему сватать за себя Настасью Дмитриевну: "У меня срощена собака на моем дворе, отдать за тебя Иванушка Годинович". Тип черного или меньшого человека селянина былины представляют в отце Ильи Муромца, крестьянине села Корочарова. В былине сказано: Илья Муромец в полдень приходит на пожню, где отец с семейством и работниками спал после обеда; Илья взял топоры и начал чистить пожню, и сколько отец с работниками не успел начистить в три дня, то он начистил в один час, и воткнул топоры в пни, так что их никому не вынуть. Отец и работники, проснувшись, дивились, кто над ними так подшутил, и в это время Илья вышел из лесу и вынул топоры из пней. Увидев это, отец сказал: "Слава Богу, сыну Бог дал здоровье, большой будет работник". Другой тип крестьянина или меньшого человека изображен в лице Микулы Селяниновича. Былина говорит: "Был-то Микула во городе во Киеве, вывез он соли два меха, а в каждый мех входит пудов по сороку. А тут Микула пахал да орал, сосенки да ельнички в борозду валил. Ржи напахал да домой выволочил, домой выволочил, дома вымолотил". Обе былины идеал крестьянина или селянина представляют в здоровом и трудолюбивом работнике, который порабощает дикую, поросшую непроходимым лесом землю своим трудом, валит в борозду сосенки да ельнички, поднимает богатую будущими урожаями новину и топором и сохой завоевывает себе у дикого леса, или поля, ниву-кормилицу, и как пионер пролагает и расчищает дорогу для будущей цивилизации. Отец Ильи Муромца радуется, что сыну Бог дал здоровье и что он будет большой работник.
Представивши типы трех классов земщины, былины представляют и отношение их друг к другу и даже частью к князю; из былин мы видим, что классы сии были довольно близки друг к другу, как члены одного общества и притом происходившие от одного племени, между которыми жизнь и история еще не успели провести ни вражды, ни отчуждения. Так, например, былина о Ставре Годиновиче говорит, что гонец из Киева нашел у Василисы Никулишны, Ставровой жены: "Забрано (собраны) столованье -- почетный пир, забраны жены купецкие, забраны жены боярские". Здесь мы видим ясно, что семейства земских бояр и купцов не чуждались друг друга и водили между собою хлеб-соль, сходились друг к другу в гости. Или в одной былине о Дюке Степановиче: "Владимир солнышко, князь Киевский, забирал для удалого молодца (Дюка Степановича) столованье -- почетный пир, многих князей и бояринов думных, и вельмож, купцов богатых и поляниц (из сельчан богатыри) удалых и Российских могучих богатырей". Таким образом, по былине мы видим на пиру у князя Владимира не только дружинников, но и все три класса земщины и бояр, и купцов и поляниц удалых, т.е. лучших из сельчан, или черных людей. Тоже повторяется в одной былине о Соловье Будимировиче. Или в былине о Хотене Блудовиче говорится, что на пиру у князя Владимира были между прочими гостями две вдовы: "перва вдова честна Блудова жена, а другая вдова честна купец жена". При таковой близости друг к другу всех классов земщины естественно в земском управлении выборы к разным должностям были общие в каждом обществе; но как они производились, по общинам ли как в Новгороде, или целым обществом, целым народом данной местности, на это за разбираемое время мы не имеем никаких указаний и можем сказать только одно, что, кажется, выборными должностями были только должности сотских, старост, судей, пятидесятских и десятских; должности же тысяцких и посадников не зависели от земского веча, а замещались по назначению князя его дружинниками. К самим князьям выборного начала так же не прилагалось; по крайней мере, от Олега до кончины Ярослава право выбора князей народом ни разу не имело случая высказаться ни в Киеве, ни в Чернигове, ни в других местах, кроме Новгорода. Хотя нельзя сомневаться, что это право существовало в возможности, ибо былина о Дюке Степановиче называет Киевлян честным народом вольно-Киевским; следовательно, некоторым образом намекает на право Киевлян подчиняться княжеской власти по свободному согласию и на значительную самостоятельность Киевской земщины, а вероятно, и других земщин, и при княжеской власти; по крайней мере, в народном представлении власть князя не уничтожала самостоятельности земщины, и при князе народ считался вольным. Власть князя и в это время, очевидно, не могла быть самовластием; но это мы яснее увидим, рассматривая положение земщины по смерти Ярослава, к чему теперь и обратимся.