— Смешно. Ходил человек когда-то в шляпе, был гражданский, а сейчас, наверное, уже забыл, как галстук завязывать.
— Ещё бы. Я один, думаете? Все так.
— А я что, — не знаю? У меня на Кронверкском у подруги платье осталось атласное, всё в цветах крупных, как у цыганок. Вот бы здесь сейчас в нём появиться. Потеха... Простите, я вас перебила. Вы что-то о городе своём родном начали рассказывать?
— Да что там рассказывать! Отец у меня там остался. Может, мордуют его сейчас немцы. Хороший старик, свойский. Мы с ним душа в душу жили. А потом оставил я его в Бердянске и в тридцатом приехал в Ленинград. А потом в июне сорок первого я уехал на войну. А теперь я вот инвалид, и у меня живот болит и, быть может, никогда мне без палочки не погулять, и лапка у меня будет висеть сухая-сухая... ненужная... Что, неправда, сестрица?
— Ну, вот глупости! — возмутилась Тамара. — Так хорошо прошла операция, не температурите, при чем здесь инвалид?
11. ДОРОГА К ЖИЗНИ
Пять суток бушевала майская пурга. Прошла неделя, пока наладилось нормальное движение и раненые прежним потоком поехали от передовых в армейский тыл. За это время Симаченко стало гораздо лучше, и его отправили тоже на санитарной машине в Мурманск. Но в ту весну немцы часто бомбили город, и не было смысла долго задерживать его в эвакуационном госпитале. Симаченко повезли дальше Кировской магистралью, пока, наконец, не очутился он в отделении госпиталя у доктора Карницкого.
Доктор Карницкий не сразу узнал Симаченко. Лежа на носилках в приёмном покое, Симаченко напомнил, как они покидали Ленинград.
— Вы подошли в пальтишке кожаном к вагону, а я еще сказал — нельзя. Думал, штатский вы.