-- Обезьяна? -- сразу осѣлъ тотъ:-- а я думалъ...
И тутъ же "схапалъ"-таки кусающагося Морица въ свои загребистыя лапы.
Послѣ этой облавы маленькій уродъ прожилъ у насъ нѣсколько дней, видалъ нашу дружбу, нашу ласку, но, несомнѣнно, пенавидѣлъ насъ. За что? Мы кормили его сластями, поили теплымъ молокомъ, по плѣнникъ неохотно бралъ подачки, морщилъ брови, гримасничалъ и по-обезьянски жаловался намъ на что-то обидное... Быть можетъ, онъ скучалъ по своей смѣющейся Лили, быть можетъ, разсказывалъ намъ о ней одну изъ первичныхъ повѣстей женской измѣны? Какъ знать? Но однажды, вернувшись изъ штаба домой, я засталъ такую сцену: Зазуля, не замѣтивъ моего прихода и передразнивая покряхтыванія Морица, зажалъ его въ рукѣ и поминутно подносилъ къ портрету дѣвочки.
-- Дывись, дывись, дурню!
А тотъ только кряхтѣлъ и держался обѣими руками за голову...
* * *
Исчезъ отъ насъ Морицъ такъ.
Утромъ я валялся на кровати, а онъ сидѣлъ у меня въ ногахъ, старательно ковыряя шовъ моего сапога. Въ этотъ день онъ первый разъ былъ веселъ и предпріимчивъ. Со вкусомъ покушалъ. Нѣсколько разъ прикладывался на одѣяло, не сводя съ меня своихъ желтыхъ, разбойничьихъ глазъ. Въ одно изъ такихъ "прикладываній" его вспутнулъ Зазуля, и Морицъ въ два прыжка очутился на подоконникѣ. Окно было, какъ всегда, настежь... Разъ-два-три! И нашего Морица не стало... Онъ выскочилъ на дворъ, на черепичную крышу какого-то домишка, находящагося подъ самымъ окномъ. Не расшибся, но, почесывая задъ и приложивъ руку къ колпаку, который мы такъ прочно утвердили на его макушкѣ,-- мерзавецъ,-- козырялъ намъ.
Я звалъ:
-- Морицъ! Морицъ!