Въ дѣтской Ознобышевыхъ неописуемое волненіе.
Сегодня всѣ ѣдутъ въ паноптикумъ Вурма, что на Морской, а оттуда въ кондитерскую Беранже у Полицейскаго моста за сладкими пирожками. Послѣ завтрака старый кучеръ Трифонъ подаетъ возокъ покойной бабушки, и въ немъ усаживаются четверо ребятъ, англичанка и няня. Отецъ съ матерью ѣдутъ отдѣльно въ новой каретѣ, купленной по Рождеству и ни разу еще не бывшей въ обиходѣ..
Паноптикумъ помѣщается въ деревянномъ павильонѣ, предназначенномъ для разныхъ выставокъ и представленій. Говорящая голова, живая русалка, индійскій факиръ (онъ же чревовѣщатель), красавица Лолита и фокусы самого Вурма -- такова программа. На роялѣ игралъ двѣнадцатилѣтній Фридрихъ Вурмъ -- "маленькій Моцартъ", какъ значилось на афишкѣ.
Тѣсвота. Духота. Публика самая праздничная. Выѣздные лакеи въ галунахъ еле-еле доставляютъ своихъ господъ до какой-то загородки, носящей громкое названіе "ложи". Господинъ Ознобышевъ усаживаетъ дѣтей поближе къ барьеру, устраиваетъ свою малокровную и нервную супругу, предлагаетъ мѣсто миссъ, а самъ идетъ въ первый рядъ, откуда переглядывается и пересмѣивается со своими ребятами.
Все показывалось на сценѣ. Говорящая голова, положенная на блюдѣ, даже вращала глазами и пѣла тирольскія пѣсни; въ большомъ акваріумѣ плавала дебелая нѣмка и тоже пѣла; факиръ протыкалъ себѣ языкъ шиломъ и предлагалъ кому-нибудь изъ публики испытать его искусство; хозяинъ паноптикума, лысый и красный толстякъ, бралъ у зрителей часы, платки, перстни, лорнеты, бросалъ ихъ въ цилиндръ, разбивалъ все это пестикомъ и въ цѣлости возвращалъ владѣльцамъ. Двѣнадцатилѣтній Фридрихъ Вурмъ -- "маленькій Моцартъ" -- игралъ въ честь папаши маршъ, и публика шумно апплодировала.
Однако, ни факиръ, ни голова, ни русалка, ни геръ Вурмъ не имѣли такого успѣха, какъ испанскія пляски красавицы Лолиты. Юная и прелестная южанка, живописно одѣтая въ какія-то красныя и желтыя тряпки, летала и вертѣлась на маленькой сценѣ, какъ живое пламя, какъ огненный цвѣтокъ, какъ прекрасная чертовка... Путанная грива волосъ легкой сѣткой поминутно налетала на лицо. Блестѣли глаза, блестѣли зубы. Съ высокаго рогового гребня сбѣгалъ длинный кружевной неводъ, въ которомъ путалась сама танцовщица и билась въ немъ, какъ пойманная рыбка...
-- Ахъ, чертовка! Прекрасная чертовка! -- чуть не вслухъ восхищался господинъ Ознобышевъ, не отрывая отъ глазъ трубки.
Его сосѣдъ какъ-то странно хмыкнулъ, словно въ отвѣтъ на его замѣчаніе,-- не то кашлянулъ, не то просопѣлъ... Ознобышевъ глянулъ на него, но увидалъ только пустую, перегнутую пополамъ шубу съ поднятымъ енотовымъ воротникомъ. Ни лица, ни рукъ, ни ногъ не было видно -- шуба и на самомъ дѣлѣ будто была пустая.
"Что за нелѣпая фигура?!" подумалъ Ознобышевъ и снова вернулся къ Лолитѣ, которая, усталая и счастливая, кланялась публикѣ.
У-у, какъ хороша, какъ жутко хороша была это дѣвчонка изъ пушкинскаго табора! Какимъ дикимъ своеволіемъ дышали черты ея лица -- лица темнаго ангела. И задумчивость, и рѣзвость, и страданія, и восторгъ, и жестокость, и ласка одинаково шли еи. Въ кошачьихъ движеніяхъ ея было много ребяческаго, но женская страсть просыпалась въ ней при первыхъ звукахъ музыки, и она бросалась въ пляску, какъ въ свою родную стихію,-- въ дымъ, въ искры, въ пламень... И, кланяясь, она была замѣчательна. Лолита низко опускала голову и своими тонкими смуглыми руками въ тяжелыхъ бронзовыхъ браслетахъ будто собирала апплодисменты, осыпала ими себя, какъ цвѣтами, прижимала къ груди и снова кланялась.