* * *
Вечеромъ того же дня Иванъ Павловичъ Ознобышевъ, переоблачившись въ халатъ и украсивъ свою лысѣющую голову бисерной шапочкой, жаловался своему лицейскому другу Бѣгунову за пятой трубкой славнаго Жукова и за десятымъ стаканомъ пунша:
-- Нѣтъ, эти сцены становятся не въ мочь. Нервы, нервы и нервы!.. Она ревнуетъ меня ко всякой юбкѣ, ко всякой шляпкѣ!.. Она дошла до того, что не пускаетъ на мою половину никого изъ женской прислуги. Она не позволяетъ мнѣ говорить съ нашей бѣлобрысой миссъ!..
Пріятели разсѣлись на тахтѣ въ богатомъ кабинетѣ Ознобышева и, несмотря на горячія сѣтованія хозяина, чувствовали себя прекрасно. За окномъ озорничала метель, а въ комнатѣ жарко пылалъ каминъ, и бурлящая кровь невольно натолкнула Ознобышева на воспоминаніе о Лолитѣ.
-- Хороша! -- смачно сказалъ онъ: -- удивительно хороша! У насъ въ балетѣ такихъ плясуній не было. Это -- сама жизнь, сама природа! Ахъ, чортъ возьми, не будь я женатъ, удралъ бы за ней въ Испанію!
Иванъ Павловичъ еще въ каретѣ получилъ за Лолиту краткую сцену со слезами, дома между супругами произошло серьезное объясненіе, причемъ всѣ преступленія мужа, явныя и тайныя, были поставлены на видъ; жена требовала развода и, не получивъ согласія, разразилась истерикой; къ обѣду она не вышла, а вечеромъ уѣхала къ своей maman, пришествія которой надо было ожидать съ минуты на минуту. Ознобышевъ боялся этоё maman пуще черной оспы, а посему вызвалъ пріятеля, извѣстнаго свободой нравовъ, забаррикадировался въ кабинетѣ и предался табаку и пуншу.
-- Да, братъ Иванъ, обабился ты! -- согласилея Бѣгуновъ, разстегивая венгерку и затягиваясь трубкой:-- прошли твои золотые денечки... А человѣкъ ты еще молодой и могъ бы пожить въ свое удовольствіе...
-- Нельзя, дружище, жена, дѣти... maman... общество...
-- Que dіra le monde? Пустяки! Есть у тебя любовница или нѣтъ, все равно будутъ говорить, что есть.
-- Неужто?