-- Дача фонъ-Тейфеля!.. Знаешь? -- сунулся было опять Ознобышевъ.
Извозчикъ какъ будто не слыхалъ и ѣхалъ наобумъ.
-- Тейфеля!.. фонъ-Тейфеля дача! -- кричалъ Иванъ Павловичъ, силясь одолѣть вѣтеръ, который опять заигралъ на своей волынкѣ.
-- Стой! -- крикнулъ Бѣгуновъ:-- дачъ тутъ нѣтъ.. И плутать намъ незачѣмъ... стой... я слѣзу... я знаю, гдѣ дачи...
Съ неожиданной поспѣшностью вылѣзъ онъ изъ санокъ и быстро-быстро отправился куда-то вглубь запорошенныхъ деревьевъ, гдѣ и пути-то не было, а стояли горбатые сугробы... сугробы... гробы...
Это сравненіе опять и какъ будто невзначай наплыло Ознобышеву, когда онъ уже струсилъ:
-- Бѣгуновъ! Куда ты? Иди сюда... Иди... Бѣгуновъ...
И завыла снѣжная волынка... Ой, какъ завыла! Какія-то тоненькія деревца, не то ольха, не то береза, такъ вотъ и приникли до земли, по щелистымъ заборамъ забѣгала унылая пѣснь, откликнулась гдѣ-то на пустыряхъ и, тамъ перекувырнувшись, пришла обратно, чтобы узнать что-то, пошептать, посовѣтовать настоящей бурѣ и понестись вновь рѣзвой развѣдчицей по капустнымъ кочерыжкамъ опустошенныхъ огородовъ, по обглоданнымъ выгонамъ и встать на маревѣ луны чудеснымъ, незапечатлѣннымъ сіяніемъ.
Извозчикъ сталъ. Ознобышевъ, проклиная друга и самого себя, еще раза два ругнулся въ сердцахъ, но горю не помогъ, а... показалась ему будто эта самая енотовая шинель. Анъ, нѣтъ. Ничего не было. Онъ глаза протеръ. Онъ извозчика спросилъ. Нѣтъ, ничего не было. А что-то все-таки мстнуло тамъ вонъ, вдали, похожее на шинель, и поманило... Нѣтъ, нѣтъ, ничего не было...
-- Бѣгуновъ! -- почти въ отчаяніи крикнулъ Иванъ Павловичъ.