На следующий день, 3-го, мы отправились (я, Ася, Наташа, Поццо, Петровский, Трапезников) в ту деревушку под Лейпцигом, где родился Ницше, где он провел свое детство (тут был приход его отца, пастора Ницше) {Ницше (1844-1900) похоронен рядом с отцом, лютеранским пастором, в деревушке Röcken под Лейпцигом, где он и родился.}; с жадностью вглядывался я в маленькие желтые домишки деревушки; мы приблизились к церкви с кладбищем, нашли могилу Ницше и возложили на нее цветы; когда я склонил колени перед могилой его, со мной случилось нечто странное: мне показалось, что конус истории от меня отвалился; я -- вышел из истории в надисторическое: время само стало кругом; над этим кругом -- купол Духовного Храма; и одновременно: этот Храм -- моя голова, "л" мое стало "Я" ("я" большим); из человека я стал Челом Века; и вместе с тем: я почувствовал, что со мною вместе из истории вышла история; история -- кончилась; кончились ее понятные времена; мы проросли в непонятное; и стоим у грани колоссальнейших, политических {Слово "политических" было вставлено позднее.} и космических переворотов, долженствующих в 30-х годах завершиться Вторым Пришествием, которое уже началось в индивидуальных сознаниях отдельных людей (и в моем сознании); в ту минуту, когда я стоял перед гробницею Ницше, молнийно пронесся во мне ряд мыслей, позднее легших в мои четыре кризиса ("Кризис Жизни", "Кризис Мысли", "Кризис Культуры" и "Кризис Сознания") {НА ПЕРЕВАЛЕ. I. КРИЗИС ЖИЗНИ (Пб., "Алконост", 1918); НА ПЕРЕВАЛЕ. II. КРИЗИС МЫСЛИ (Пб, "Алконост", 1918); НА ПЕРЕВАЛЕ. III. КРИЗИС КУЛЬТУРЫ (Пб, "Алконост, 1920). КРИЗИС СОЗНАНИЯ остается неопубликованным. Первые три части цикла были перепечатаны изд. З.И. Гржебина в 1923 г.} ; я сам в эту минуту был своим собственным кризисом, ибо кончена, разрушена моя былая жизнь, ее прежние интересы; и вот -- я не знаю: чем буду завтра. Мне казалось -- Трапезников, Ася, Поццо и Наташа понимают, что посещение гробницы Ницше есть sui g eneris обряд в днях моего посвящения: они были как-то неслучайно чутки и осторожны со мной. Не понимал ничего лишь А.С. Петровский.
Так мне казалось в ту минуту, когда я сорвал веточку плюща от могилы Ницше (эта веточка и до сих пор где-то хранится в моих вещах, в Дорнахе). Тут подошел к нам пастор церкви, повел показывать церковь и много рассказывал о пасторе Ницше, который тоже был замечательной личностью. Помнится мне на возвратном пути от могилы огромное, красное, закатывающееся солнце; и опять прозвучало: "Конус истории от тебя отвалился: история кончилась!" В этот вечер была последняя лекция д-ра, который мягко, любовно говорил о Ницше; и меня удивило: "Почему он говорит о Ницше? Точно он знает, что я сегодня был на могиле Ницше..." Перед лекцией, у входа в зал меня вдруг останавливает седой старичок, пастор и член нашего О-ва, которого недавно перед тем мне представили в Берлине, как школьного товарища Ницше (он сидел с Ницше и Дейссоном на одной школьной парте) {Дейссон -- Paul Deussen (1845-1919), друг Ницше со времени их знакомства в гимназии, автор воспоминаний о Ницше (ERINNERUNGEN AN FREIDRICH NIETZSCHE, Лейпциг, 1910).}, -- останавливает и говорит: "Ich habe jetst die "Silberne Taube" gelesen; die ostliche mystik ist schrecklich"... (в эти годы уже был переведен на немецкий язык "Серебряный голубь" {DIE SILBERNE TAUBE. Roman. Übersetzung aus dem russischen von Lully Wiebeck (Frankfurt, 1912).}.
В эти же дни, днем были и собрания E.S.
Я подробно так останавливаюсь на днях Лейпцига: они стоят в моих воспоминаниях, как что-то огромное.
Когда мы вернулись в Берлин (числа 5-го), то мне казалось: мы вернулись не из Лейпцига, а из некоего духовного мира, ниспали в берлинские комнаты; мне казалось, что пережитое напряжение теперь отразится болезнью; несколько дней я жил в ожидании: "Когда же я слягу".
Если память не изменяет, -- 6-го января д-р читал в ложе лекцию "О Парсифале" {6 января (н.ст.) Штейнер читал в Берлине лекцию из цикла "Aus der Akasha-Forschung. Das fünfte Evangelium", где фигурирует толкование стихотворного романа Вольфрама фон Эшенбаха "Парсифаль".}. В ней указывалось, что в настоящее время возможны новые мистерии: соединение мистерий Озириса и Изиды с мистерией Грааля. Мне казалось, что Петровский должен особенно внятно расслышать голос д-ра; и вот -- не расслышал. На этой лекции я попрощался с Петровским, уезжавшим в Москву.
Подготовлялось "Generalversammlung", второе по отделению от Теософического О-ва; оно должно было начаться приблизительно января около 20-го (может быть, и несколько ранее) {Второй Generalversammlung der Anthroposophischen Gesellschaft und des Johan-nesbau-Vereins проходило в Берлине от 18 до 20 января 1914 г. (н.ст.)}. Время между лейпцигским курсом и генеральным собранием было время столь же для меня исключительное, как и лейпцигский курс. Каждый день этого периода был преисполнен для меня все новыми и новыми у знаниями: о духовном мире, о своей исключительной связи с д-ром и с М.Я., о событиях огромной важности, подготовлявшихся во всем мире; и как-то выходило, что моя связь с д-ром, с обществом оказывалась в цепи мировых событий ибо провиденциальность фигуры д-ра в этот период была особенно ярка. Я не стану касаться наиболее интимных событий в моей духовной жизни: их гораздо более трудно обложить словами, чем переживания лейпцигского цикла; скажу только: если события лейпцигского курса развернулись для меня как мистерия посвящения меня в тайны духа, то весь период от 6-го января до генерального собрания стоит в памяти, как бы sui generis мистерия моего посвящения в судьбы нашего духовного движения; в этот период также мне казалось, что д-р и окружающие д-ра эсотерики приоткрывают мне тайну моего предыдущего воплощения; и это воплощение, столь головокружительное, становится передо мною, как соблазн; принять его, значит: о себе возомнить; я себя вспоминаю, как бы борющимся с самим д-ром: д-р навязывает мне -- поверить в свое воплощение; я же -- не принимаю его {"Воплощение Микель-Анджело (?!?)" -- Прим. А.Белого (вставл. позднее).}. В свою очередь: генеральное собрание, опять-таки, -- новая мистерия: мистерия посвящения в страдание, мистерия жертвы, без которой не может быть никакого бескорыстного служения Духу; и эти три мистерии относятся друг к другу, как 3 акта одной мистерии; вот все, что я могу сказать об этом времени; для того, чтобы конкретно вскрыть суть "мистерий", надо бы мне написать толстый том, описать день за днем, встречу за встречей, ибо все, даже мелкие события этого времени, -- опрозрачнены: и слагаются в единую цепь событий. Поэтому я отмечу лишь совершенно внешние по отношению к ядру моей жизни факты нашего бытия.
Мне помнится ряд лекций д-ра, между прочим: две публичных (одна из них была посвящена "Микель Анджело" {8 января 1914 г. (н.ст.) Штейнер читал публичную лекцию в берлинском Architekten haus: "Michelangelo und seine Zeit vom Gesichtspunkte der Geisteswissen-schaft".}. Помнится музыкально поэтический вечер, на котором читались немецкие переводы Росетти и исполнялся ряд музыкальных номеров; на этот вечер М.Я. подозвала нас и развернула нам с Асей план будущего Гетеанума и участков земли, которые члены О-ва могут приобрести (из земли, пожертвованной Гросхайнцем). М.Я. показала нам маленький участок, около будущего "Ваи" и проектируемого домика д-ра и сказала, что этот участок принадлежит к части земли, которую она приобрела в собственность; она сказала: "Этот участок я уступаю вам..." Так в принципе мы еще до появления в Дорнахе оказались в потенции уже дорнахцами; мы разочли с Асей, что участок этот мы вполне можем приобрести.
В это время разразился инцидент Вольта в О-ве (о нем долго рассказывать); {Белый пишет более подробно об "инциденте Больта" в своих ВОСПОМИНАНИЯХ О ШТЕЙНЕРЕ (Париж, 1982), с.33-34. В брошюре "Sexualprobleme im Lichte der Natur-- und Geisteswissenschaft" (1911) Больт (Boldt, Ernst) мешал взгляды Штейнера и Фрейда на проблему пола. Впоследствии, в 20-е годы, Больт опубликовал несколько книг об учении Штейнера.} и под знаком этого инцидента мы вступили в генеральное собрание; опять, как и в прошлом году, генеральное собрание длилось более недели; оно было полно докладами, музыкальными вечерами, деловыми инцидентами, заседаниями Ферейна, образованного вокруг "Ваи" (Johannesbau-Verein); мы стали членами этого ферейна {Johannesbau-Verein, посвятивший свою деятельность постройке антропософского "храма" (будущего Гетеанума), образовался 5 февр. 1913 г. (н.ст.) в Берлине.}. Общее настроение этого времени -- какая-то тревога, точно где-то, в глубине общества, стала возникать оппозиция некоторым начинаниям д-ра; и я переживал эту оппозицию необычайно мучительно; мне она казалась выражением другой борьбы: темных оккультных сил вооружившихся против великого Света из грядущего; чувствовались вихри какой-то грандиозной катастрофы, сгущавшейся над целым миром; и в частности: над строимым "Ваи". Я переживал какие-то нападения на то светлое, что живо во мне: "младенцу", которого я в себе вынашивал с Лейпцига, стала угрожать опасность. Два сна запомнились мне в это время; один сон: я вижу себя в подвале здания, как бы "Ваи": я должен себя заживо похоронить в этом подвале, как "грундштейн" самого Johannesbau. Мне жутко живому ложиться в могилу; но надо мной стоит д-р; и пальцем указывает на яму: "Ложись!" И я покорно укладываюсь. Другой сон: какое-то шумное собрание, на котором меня заушают, пинают ногами, оплевывают {Ср. Евангелие от Матфея 26.67: "Тогда плевали Ему в лице и заушали Его; другие же ударяли Его по ланитам".}; я -- подхожу к окну; в окне -- восходящее солнце, которое я увидел первый из всех; но это не солнце, а -- Христос Грядущий; луч солнца падает мне на лоб, проницает голову и опускается в сердце; это -- Христов Импульс.
Среди ряда лекций мне почему-то особенно запомнились: лекция одного венского антропософа (забыл фамилию), лекция об Альбрехте Дюрере венского художника Вагнера, лекция директора Зеллинга, лекция д-ра Нолля, автобиография д-ра, им рассказанная; и лекция Михаила Бауэра, который был со мной очень ласков на этом собрании; лекция Бауэра касалась Христов[ой] Любви; во время лекции со мной произошло нечто подобное происшествию во время лекции об Аполлоновом Свете; будто исчез потолок, раскрылся мой череп; сердце -- стало чашей; и луч Христова Сошествия пронизал меня.