Так, в июне я себя почувствовал затравленным зверем; я заключился у себя в комнате и даже не любил появляться на балконе: ведь с лавочки наискось на тебя уставлялся любопытный взгляд.
Все это я пытался высказать Асе, но наткнулся на ее непонимание; она -- ничего не видела. Лишь позднее она поняла, что слежка -- была: и в этом я был прав.
Так в угрюмом перемогании сыщиков протек для меня июнь.
За это время я окончил свою книгу; как-то раз мы опять были приглашены к доктору, и я развивал ему свои взгляды, связанные с написанной книгою; доктор был очень мил, сам ходил покупать клубнику, чтобы угостить нас к чаю; он читал нам вслух стихотворение Гёте "R ö slein" {Белый, вероятно, имеет в виду известное стихотворение 1771 г.: "Heidenröslein" с рефреном: "Röslein, Röslein, Röslein rot / Röslein auf der Heiden".}, которое в ближайшее воскресенье должна была исполнять Ася (в ту пору каждое воскресенье исполнялась новая эвритмическая программа); кстати: какие-то сплетницы нашли в исполнении Аси и Киселевой что-то эротическое; стали ходить неприятные слова о том, что доктор и М.Я. уделяют слишком большое внимание эвритмии; доктор опять на публичной лекции громил "сплетников" и "сплетниц".
Вообще в его последних лекциях стали раздаваться какие-то угрозы по адресу невидимой, подпольной оппозиции,-- на этот раз уже против доктора и Марии Яковлевны; чувствовалось, что все задыхаются в атмосфере надвигающейся на нашу колонию грозы; эта гроза разразилась скоро потом в том явлении, которое М.Я. охарактеризовала, как "бунт ведьм".
С конца месяца я начинаю преодолевать настроение гонения и преследования; по окончанию книги я стал работать каждый день под малым куполом над чистовою отделкою нашего архитрава "Юпитера"; и там, под куполом, среди милой, крепкой, здоровой антропософской молодежи я забываю душную интригу внутри Общества и неприятные дозоры шпиков вокруг нашего дома.
Июль {Здесь Белый перешел в рукописи на новую орфографию.}.
Июль не вносит каких-нибудь объяснений в ситуацию моей жизни; ремингтонируется текст моей книги; продолжается работа в "Ваи"; продолжаются двусмысленные отношения с Наташей; я, махнув рукой на необычность их, добиваюсь лишь одного: довести их до конца. Помнится, что к этому времени подчеркиваются мне частые разговоры мои с Т.Г. Трапезниковым,-- обо мне, об Обществе, о моих отношениях с Наташей и с Асей; в нем нахожу я если не объяснителя, то хоть успокоителя; о главных путаницах моего сознания мы с ним молчим; к главным путаницам я отношу: необъяснимая мне самому тайная близость моя с доктором и Марией Яковлевной, из которой вытекает кармическая роль моя в Обществе (для кармы Общества); и отсюда: особо тяжкие бремена, которые взваливаются на мои плечи: я не то обреченный, не то увенчанный; я одновременно невероятно возвеличен приближением меня к тайнам посвящения; но эта возвеличенность и становится источником совершенно особого рода нападений на меня: 1) темной силы, 2) темных оккультистов, 3) тех из членов нашего Общества, которые, не понимая моей роли при докторе, не понимают меня, извращая все мои поступки; кроме того: во мне самом происходит схватка светлых сил с темными; и все на почве этой моей провиденциальной роли при "деле Доктора"; на этой почве и развертывается серия странных ситуаций в моей жизни вплоть до... Наташи, вплоть до действительно странных совпадений и сочетания этих совпадений: внутренних событий жизни с их внешними выражениями в виде встреч с людьми и разговоров неспроста, рисующих вокруг меня в мне данном мире второй какой-то мир; отношение между внешним бытом дорнахской жизни того времени со всеми случайностями этого быта и бытом моих имагинаций (а может быть -- инспираций) такого же, каково отношение между текстом "Медного Всадника", прочитанным просто, и тем же текстом, прочитанным по кривой жеста ритма {В июне 1917 г. Белый работал над "ритмическим жестом Пушкина" и над "разбором кривой "Медного всадника"" (РАККУРС ДНЕВНИКА). 2 июля он читал в Тифлисе лекцию "Ритмический жест "Медного всадника"". Эта работа лежит в основе его книги РИТМ КАК ДИАЛЕКТИКА И "МЕДНЫЙ ВСАДНИК" (М., 1929).}; внешний текст -- внешние знаки быта жизни; кривая -- мой внутренний мир, в котором я запечатан и о котором ничего не могу сказать; а остраннение рельефа быта внутренними имагинациями, а может быть, инспирациями -- то странное неспроста, не случайно, которое я прочитываю из будто бы случайного узора событий, развертывающегося вокруг меня, где и разговоры, и встречи, и явления природы, и переживания других людей -- будто ответы мне извне на ритмы моей внутренней жизни; эта жизнь излучает от доктора ко мне и из меня какие-то силы, подобные силам магнита и уже по ритмам этих сил ткется жизнь Дорнаха, где, опять-таки, люди, события подобны железным опилкам, располагаемым в узоры силовых линий моего безобразного внутреннего мира. Странное, измучивающее состояние: чувствовать себя всем и ничем и ходить как бы в насильно надетом венце посвящения, который, не узнанный другими, выглядит просто шутовским колпаком.
В разговорах с Трапезниковым меня волнует вот что: мы с ним точно нарочно избегаем касаться моего опечатанного молчанием заветного, тайного; но поскольку оно-то и есть центр сил, излетающих из меня и вокруг меня конфигурирующих мелочи обычного "разговорчика", встречи, романы очередной приязни и неприязни, постолько в разговоре об этом внешнем быте он -- отражение внутреннего, постольку и касания этого внутреннего сквозь внешнее Трапезниковым меня поражает удивительною ритмичностью; создается впечатление, что Трапезников что-то знает о моих состояниях, знает то, о чем нельзя говорить, как и доктор; и говоря о внешнем, внешним языком символизирует внутреннему. Мы говорим о том, что я страшно пылок, что надо проще относиться к путанице с Наташей; Трапезников советует мне поступить в этом случае -- так-то, а в том -- так-то. А на самом деле мы говорим иносказаниями о моем удивительном, странном, не то священном, не то ужасном положении в судьбах дела Доктора и всего духовного движения. Странные разговоры! Меня тянет к Трапезникову с этого времени особенно: в разговорах с ним издалека, обиняками протягивается от него ко мне сквозной смысл; он в них встает мне, как заговорщик какой-то тайной кучки друзей, выдвигающих мою кандидатуру в каком-то великом оккультном деле, к которому я предизбран и в котором руководим; эта тайная кучка -- Доктор, Мария Яковлевна, Рихтер, Бауэр, все более протягивающийся ко мне, София Штинде; Трапезников посвящен в какое-то дело, к которому я призван; я себя ощущаю человеком, из любви к доктору давшим согласие на страшно рискованный и опасный акт, подобный бросанию бомбы во что-то, смысл чего мне не ясен; из свободы и доверия к доктору я обрекаю себя на опыт неясного действия; и вследствие этого я -- изолирован, как изолирован бомбист от ЦК революционной партии {Ср. положение террориста Дудкина в ПЕТЕРБУРГЕ; или: "Творчество мое -- бомба, которую я бросаю; жизнь, вне меня лежащая,-- бомба, брошенная в меня" (ИСКУССТВО, 1908. -- АРАБЕСКИ. М., 1911, с.216), или "Величайший художник Европы, Ницше, бросает в нас свою бомбу -- "Заратустру"" (ТРАГЕДИЯ ТВОРЧЕСТВА. ДОСТОЕВСКИЙ И ТОЛСТОЙ.. М., 1911, с. 13).}; Доктор, Баузр, Штинде и другие, тайно любя меня, вынуждены из конспирации не протягивать мне ясно руки и делать вид, что они не знают, кто я, собственно потому, что где-то я уже узнан: враги за мною следят; и порученный мне акт сорвется с гибельными последствиями для меня, "Ваи", дела доктора; Трапезников тайно послан ко мне от меня любящих людей, как направляющий инструктор. Я ощущаю себя sui generis Каляевым; я ошущаю Доктора, Штинде, Бауэра sui generis "ЦК"; я ощущаю при себе Трапезникова sui generis Савинковым при Каляеве, ставящим его с бомбой туда, где надлежит бомбу бросить {Каляев, Иван Платонович (1877-1905), с.-р., член БО ПСР. 4.02.1905 убил московского генерал-губернатора вел. кн. Сергея Александровича. Повешен.
Савинков, Борис Викторович (1879-1925), один из руководителей Боевой Организации ПСР.}; где это будет, когда,-- мне неизвестно; но бомба мне будет дана и я поставлен: ее бросить.