Меня пугали, заставляя заранее отступить от того, к чему меня предназначили (эта мысль уже разыгрывалась во мне имагинативно, как попытка понять причину столь ощутимой ненависти).

Другой случай.

Та же тихая, июльская, лунная ночь (вероятно, и второй случай случился в те же дни); жара; окна и дверь на террасу открыты; мы одни с Асей; Ася рисует модель для стекол: мелом на черной бумаге. Я вышел на террасу; сел под луной; в домике доктора темнота. Скоро в мое сознание ворвался шум и гвалт какой-то подозрительной кучки дорнахских "мужиков" от злого домика, торчавшего наискось: там по вечерам собиралась кучка; оттуда -- галдели; некоторое время я не обращал никакого внимания на гвалт, пока громкие вскрики не стали биться о барабанную перепонку:

-- "Мы ему покажем... Он думает, что..." и дальше неясно. Я -- нуль внимания.

-- "Завел себе череп и смотрит на него: хаха -- Гамлет!" -- совершенно отчетливо гаркал злой гортанный голос; и -- угрожающий взрыв по адресу кого-то.

Я -- соображаю: череп-то у нас; Ася давно принесла череп для модели своей (на рисунке доктора -- ряд черепов); череп стоял в. моем кабинете у стопочки циклов доктора, рядом с цветами. Несомненно: все детали нашей жизни передавались кому следует подозрительною прислугою, приходившей убирать наши комнаты, дорнахской крестьянкой. Мне стало ясно, о каком черепе говорят; говорящие не знают, что череп не мой, а Асин; он стоит в моей комнате: "он", "Гамлет" -- я. Я, внутренне вздрогнув, стал внятно втягивать в себя угрожающие выкрики: грозили кому-то, за что-то; за что,-- я не понимал, но понял, что "он" -- я; и -- понял, что меня прекрасно видят сидящим на террасе, ибо я освещен луной; и нарочно по моему адресу бросают угрозы. Одна фраза особенно громко разрезала тишину ночи:

-- "Если так, то -- его можно и застрелить". И -- злой, гортанный взрыв голосов.

Что это такое "если так, то",-- разумеется, я не понимал; но я понял, что него" -- относится ко мне: очевидно эта злая, тупая кучка натравлена кем-то против меня; и стало быть: у меня за спиной кто-то распространяет обо мне такие вещи, за которые швейцарские мужики убивают. Я одновременно и испугался, и несколько успокоился. Успокоился: кто грозит вслух угрозой застрела, никогда не застрелит; стало быть: меня опять одевают в страх. Но я испугался: падала успокаивающая меня версия о том, что преследования -- плод моей фантазии; я безобидное, немое существо, "статист" в Обществе, до крайности вежливый со всеми швейцарцами,-- ни в ком не мог возбудить ненависти, заставляющей мне кричать, что меня застрелят; стало быть: меня подозревали в чем-то ужасном; не в том ли, что я шпион? Но -- позвольте: я мог в их представлении быть шпионом немцев против оптанты, шпионом антанты против немцев,-- Швейцария при чем же? Будь я даже шпионом, эти мещане, с их "хата с краю" -- не могли бы кричать такие вещи обо мне. Стало быть: меня обвиняют -- в чем же? В убийстве,-- что ли? В изнасиловании,-- что ли? Но жизнь моя на виду: кроме "Ваи" я нигде не бываю, все прочее время сижу дома, каждый мой час в ряде месяцев протекал на виду ряда людей и хозяйки Thomann: поездки в Базель (раз в месяц) за необходимыми покупками ограничивались моим блужданием по магазинам двух людных улиц и продолжались не более двух-трех часов; а все прочее время протекало перед глазами хозяйки, Аси, антропософов; вот уж, можно сказать, во внешнем быту я жил на глазах у всех.

Стало быть: пугают.

Все это вихрем пронеслось, когда я прислушивался к поганым голосам кучки. Я -- не встал: продолжал сидеть в той же позе... Гамлета. Но хотелось плакать: "За что?"