И душа рванулась в протесте: "Она точно издевается надо мною".
Будучи общественно за нее против клевет, на нее возводимых, лично я на всех парах уходил от нее; былого восторженного отношения не было и помину; и все более и более меня тянуло к Бауэру.
Я видел, что Ася уже просто в каком-то гипнотическом подчинении у М.Я.; это подчинение безвозвратно отрывало меня от Аси; к Бауэру последняя относилась холодно.
Трапезников мне сказал: "Анна Алексеевна,-- удивительно холодная натура".
Т.А. Бергенгрюн возмущалась, глядя на меня: "Ведь вы же в России -- имя: во что вас превратили здесь". Она разумела отношение многих немцев ко мне, как к "вахтеру" Бугаеву, и тот факт, что в сущности "девчонка" (Ася) меня рассматривает, как туфлю свою, которую или надевают, или ставят... себе под постель.
-- "Вы выказали удивительную скромность, граничащую с самоуничижением. Вы достойны огромного уважения".
Но меня... не уважали; скорей,-- презирали: и дома, и на холме, и в кантине ко мне скорей относились презрительно.
О том, что я написал труднейшую книгу в защиту доктора и произвел гигантскую работу над текстами, не только не говорили, но наоборот: будто нарочно замалчивали, чтобы... не... возгордился.
Уж какая там гордость, когда... грозили... пристрелить, как собаку.