Лопнуло несколько грязных историй, вскрывался змеиный комок сплетен; выяснилось открыто, что Шпренгель, соединившись с Гёшем, объявили доктора чуть не черным магом; уже они вышли из О-ва, но жили в Дорнахе и сеяли в нем, среди антропософов и неантропософов густые, темные легенды. Чирская, Штраус и бразилийская немка (забыл фамилию) открыто повели кампанию против доктора. Сами Гросхайнцы держались от " Villa Hansi" в стороне.
Отовсюду, как коршуны на падаль, съезжались критиканы, приехавшие контролировать "странные" действия дорнахского Совета, работавшего с доктором, и уличать "Дорнахскую сволочь" (так называли группу строителей) в богеме, распутности, которой... не было.
Создавалось впечатление: над Бауэром, доктором, Марией Яковлевной, Штинде и молодежью, которую полюбил доктор, собирался "Суд".
Вставала странная картина. Доктора не смели трогать, но немой ропот, непонимания его действий окружал его; Марию Яковлевну окружало кольцо из шипящей открытой клеветы, в которой немецкие сумасшедшие тетки, кандидатки на ее место при докторе (таких оказалось вдруг десятки) подавали руку антантистской партии, открыто называющей ее чуть ли не предательницей; к этому присоединились странные психические заболевания среди безработных бездельниц, окружавших "Ваи" и мешавших нам; сказывалась чья-то темная провокация.
Весь этот внутренний ад, вскрывшийся в Обществе, был обложен шпиками всех контр-разведок и темных сил, чьи агенты сидели в Обществе, среди нас, суя носы во все квартиры; пропадали "циклы" со стола; иезуиты выкрадывали материалы интимных лекций чуть ли не из запертых сундуков.
В этой "обстановке" доктор объявил, что к такому-то числу августа Малый Купол должен быть сдан инженеру Энглерту. Эвритмистки спешно репетировали заключительную сцену из Фауста, ненавидимые роем бесноватых теток, завидовавших им и распространявших, о них гнусные сплетни.
Так ужасно кончался июль: август не предвещал ничего хорошего: ни в каком отношении.
В июле я сдал доктору мою рукопись; она поступила на его просмотр.
Мария Яковлевна, встретив меня перед домом и прогуливаясь со мною по дорожке, со странной усмешкой сказала: "Да,-- разлагается личная жизнь".
Мне отдалось: "Ваша личная жизнь".