И тут Поццо стал мне рассказывать о ряде своих наблюдений над окрестностью виллы "Sans Souci", где Поццо жили; выяснилось, что какие-то весьма подозрительные незнакомцы кружили вокруг, интересуясь Наташей; по словам Поццо выходило, что это не простые шпики, а почище. Мне отдалось слишком знакомое и таимое:
-- "Они! "
Июль оканчивался не только уныло, но ч тревожно; тревога переходила в густой мрак!
Рихтера брали на войну; он с грустью прощался с нами и все приставал к Асе, чтобы она согласилась принять заведование стекольной мастерской из рук в руки, потому что Седлецкий, выписанный Рихтером, вообразил себя гением и калечит рисунки доктора; кроме того: Седлецкий по его словам оказался подозрительным интриганом. Доктор не может вмешаться и не допустить Седлецкого до заведования; из намеков Рихтера выходило, будто доктор ничего не имеет против того, что Ася возьмется за заведование.
Асю пугали интриги, ответственность и неопытность ее: за Седлецкими -- все права: старшинство лет, имя "художника" Седлецкого, сан "председательницы польской секции" его жены; я поддерживал Асю в решении не браться за стекла. Рихтер с досадой махал руками:
-- "Пустяки: дело идет о спасении рисунков доктора; в вашей неопытности вам помогут Ашиа" -- так звал он ее -- " в сущности будет заведовать весь коллектив, а вы лишь формально возглавлять: надо не дать Седлецким мастерской".
Ася все же отказалась.
С грустью прощались с Рихтером: выбывал из нашей фаланги "друг", затащивший нас сюда; "друзья" -- выбывали; "враги" -- как нарочно -- стягивались: из французской Швейцарии, из Германии! Над Дорнахом носились тучи. Политическое положение напрягалось; прорыв русского фронта, бегство русских, полный разгром армии жутью отдавался в моей душе, ибо я продолжал говорить "нет" войне; и это мое "нет" точно прочитывалось кем-то; с ростом русских поражений росла ненависть, бросаемая на меня из глаз швейцаро-французской партии; клевреты Леви и Шюрэ, распространявшие сплетни о том, что в Дорнахе выращивается русский, предатель своего отечества, шныряли по Дорнаху; не осмеливаясь открыто выступать против доктора, шипели "германофильство" Марии Яковлевны; выходило: ближайший к доктору человек разводит в Дорнахе "шпионов"; "шпион" -- я, ходил, как оплеванный; самая моя любовь к доктору уличала меня, как русского, в глазах иных... антропософов (?!). Были такие! Среди них -- Фитингоф, "существо", опять понаглевшее, Седлецкие, узнавшие о намерении Рихтера отдать Асе мастерскую и вдвойне возненавидевшие нас за это, Зауэрвейн и ряд наехавших французских швейцарцев.
Но странно: с ростом "лютой" ненависти ко мне со стороны антропософов-антантистов увеличивалась и ненависть ко мне и "немцев" -шовинистов; в "немецкой" партии Вольфрам, Чирская и другие ненавидели меня, как "русского", которого балует доктор, и "эта русская, frau Doktor".
Против последней уже начинался открытый бунт; и доктор, отражая его, все грознее и грознее гремел на лекциях.