Ариман и я, брошенные друг на друга; я -- безоружный, не знающий чем отразить нападение; он -- вооруженный смертельным копьем, не дающим пощады; копье направлено; я -- во власти; я сам уже не могу себя защитить; если от меня не отразят, я -- умер, а то, от чего я умру -- неважно: от оккультной ли болезни, от клеветы ли, от простого ль ножа в спину, -- убийство будет: не сегодня так завтра; и главное: нельзя никому ни в чем признаться; признайся я хотя б Асе, она сказала бы: "Ты сошел с ума".
Но я не чувствовал себя сумасшедшим, хотя бы в росте того самообладания, которое я выказывал внешним образом; никто, даже Ася, не видел меня в ужасе; я выглядел трезвее, спокойнее даже; такое спокойствие ведь оказывают обреченные на расстрел: перед расстрелом; томление неопределенности -- кончилось; в сердце отдалось:
-- "Ну вот и прекрасно: думай об одном, -- мужественно встретить удар, падающий на твою ничем не защищенную грудь".
Помнится: я вскочил и вышел на лужайку; к нашему дому откуда-то прибежал громадный, тонкий, тигровый, темно-оливковый дог и весьма неприятно метался передо мною, чертя круги и что-то вынюхивая; дога этого нигде не было прежде; с той поры он изредка появлялся передо мной: всегда в самую жуткую минуту, ассоциируясь с образом чорта, принявшего вид пуделя.
Странно: ассоциация эта вызвала во мне образ Фауста, который продал душу чорту; чорт приходил за душой, но ангелы отбили Фауста; Фауст слышал молитву: "Christ ist erstanden" {В первой части гетевского ФАУСТА герой слышит хор ангелов, поющий "Christ ist erstanden!" ("Христос воскресе!", ст.736) до того, как он продает свою душу чорту-Мефистофелю, который впервые появляется в виде черного пуделя. Дальше в тексте Белый описывает конец второй части драмы-мистерии -- спасение Фауста.}. Образ Фауста не раз мною ассоциировался с собою; мои отношения с Наташей и Асей чем-то напоминали отношения Фауста к Гретхен и Елене; кто Елена, кто Гретхен -- не знал; и не знал даже, в чем аналогия; но -- аналогия была. Я, как и Фауст, -- павший мудрец; Лемуры и Мефистофель меня окружили; но ведь есть ангелы, вынесшие душу Фауста, и есть Патер Серафикус, окруженный чистыми младенцами. Я вспомнил: Ася и Наташа в мистерии "Фауст" возглавляют два ряда ангелов, несущих Фауста в царство духа; самая постановка в теме спасения Фауста связалась с ситуацией того, что разыгрывалось в душе моей; как я не понял: миг Черной мистерии, разыгрывающийся во мне, и постановка мистерии спасения Фауста, которой должны были открыться важные дни, -- одно и то же; подлинное хождение души по мытарствам здесь и отражение этого на сцене, как спасение из мытарств, есть единственная спасительная соломинка, за которую оставалось схватиться; и я -- схватился.
Вскоре после этого, разбирая дно сундука своего, я наткнулся на сверточек; развернул и увидел: образок Св. Серафима, о котором я забыл и который путешествовал со мной с 12-го года {Преподобный Серафим Саровский (1760-1833) -- старец-пустынножитель и затворник, прославившийся как величайший подвижник. С начала столетия, когда Алексей Петровский подарил Белому и книгу о нем и образок святого, -- глубоко чтим Белым. Подробнее -- в моей статье о месте Св. Серафима в жизни и творчестве Белого (в печати).}; странно: мне подкинулся Св. Серафим, а в мистерии доктор придавал особое значение Патеру Серафикусу; Фауст и Серафикус, я и Серафим: вспомнились 1901-1903 годы, когда я долго и жарко молился святому. Я повесил образок у себя над постелью.
И жарко помолился святому: стало легче.
С той поры я как-то особенно интересуюсь подготовляемой мистерией "Фауст"; и скоро получаю право на посещение репетиций под руководством доктора {"Эвритмическая" постановка последней сцены (так называемое "вознесение Фауста" -- "Fausts Himmelfahrt") из второй части трагедии состоялась 15 августа (н.ст.) 1915 г. в Дорнахе под руководством Штейнера. 14-16, 28 августа он читал лекции из цикла "Faust, der strebende Mensch". См. также "Eurythmie und Faust-Szenen" в кн. Аси Тургеневой ERINNERUNGEN AN RUDOLF STEINER UND DIE ARBEIT AM ERSTEN GOETHEANUM (Stuttgart, 1972), c.66-69.}; образок, репетиции "Фауста", мои молитвы, чтение Евангелия -- все это к 10-ым числам августа входит в душу мою надеждой на помощь.
Но нападения на меня не ослабевают, а усиливаются, ведутся со всех флангов -- сразу; мрачнеет военный фон, мрачнеет быт Дорнаха, учащаются ссоры, скандалы, безумия, но... точно с отчаяния сквозь это все пробиваются героические ноты самопожертвования, работы и ответственности со стороны нас, резчиков Купола, которые, поднявшись на леса, забывают все темное, чем мы окружены в пафосе работы, а снизу, из сараев, аккомпанируя работе, чаще раздаются красивые, трагические звуки написанной Стютеном музыки к "Фаусту", которую репетирует импровизированный оркестр. Так в веренице черных дней, которыми открылся август, появляются вспышки странных надежд на почти "Чудо", долженствующее ликвидировать зло; для меня же эта надежда на "чудо" есть надежда: молитвою Серафима, помощью светлых и медитативным чтением Библии, я сумею, быть может, прорвать роковое кольцо тьмы, которое обступило меня.
В этих днях мне от времени до времени стал попадаться доктор и, минуя все то темное, в чем я находился, он стал заговаривать о моей книге, которую в ремингтоне я передал М.Я. Штейнер. Встретившись со мной, он сказал: "Всю книгу трудно перевести мне, но назовите те главы, которые вы считаете наиболее написанными от себя, чтобы мне перевели их". Я назвал две главы, в которых я был менее уверен, потому что в них формулировалась философия антропософии оригинально, и в которых наиболее связывались четыре моно-дуоплюральных, мировоззрительных установки: 1) учение доктора о 12 мировоззрениях, 2) учение Гете о 9 кругах объяснения, 3) световая теория в ее физическом, химическом, физиологическом аспекте и аспекте субъективного зрения, 4) идея градации, моя, вынутая мною из "Эмблематики смысла" {Имеется в виду статья Белого ЭМБЛЕМАТИКА СМЫСЛА. Предпосылки к теории символизма. (1909) -- Впервые опубликована в кн. СИМВОЛИЗМ (M., "Мусагет", 1910), с.49-143.}. Я указал доктору, что в первую очередь я хотел бы, чтобы ему перевели главу "Световая теория Г ё те в моно-дуоплюральных эмблемах"; во-вторых: не вполне уверен в том, что моя установка проблемы сознания во введении точно согласовалась с его учением о сознании. "Ну вот и прекрасно, -- сказал он, -- Фрау доктор будет мне переводить эти главы". Через дней пять, при встрече с доктором, он опять подошел ко мне с дружеской любовью; и, точно просияв лаской, пробормотал баском: "Знаете чем мы занимаемся с Фрау доктор по вечерам? Мы читаем вашу световую теорию. Фрау доктор ничего не понимает, а я -- понимаю и растолковываю ей вашу мысль". И -- поглядел дружески на меня. Я -- просиял. Тогда он, дотронувшись до пуговицы моего пиджака, конфиденциальным подбодром сказал мне: "Ваша световая теория очень хороша!"