Я нес в себе Фауста, борящегося со всеми "Вагнерами", блуждающими среди нас {Вагнер -- "ученый секретарь" Фауста, олицетворение "академического самодовольства", полная противоположность вечно ищущему Фаусту.}.
Повторяю: никогда образы драмы "Фауст" не стояли так близко к моей душе, как в эти дни; точно Гёте мне впервые открылся; только что перед тем он мне открылся в своих естественно-научных домыслах; теперь открылся и как художник. И доктор появляется в эти дни передо мной; и я слышу его "да" этому моему увлечению Гёте.
До сих пор я зарисовывал факты моего сознания, сортируя их по группам: 1) личная жизнь, 2) мысль о "сверхличном", 3) помощь, 4) нападения, 5) странные совпадения и тема "Судьбы" и т.д. Эти группы явлений разыгрывались одновременно; все, что я силюсь зарисовать, вихреносно проносилось на протяжении каких-нибудь 10 дней: и каждый день состоял из ряда вихревых моментов: вихрь света; через час: вихрь погибельной тьмы; через час: высокая приподнятость над собой и преисполненность жертвенностью; через час: горение низших чувств; потом -- горечь и бунт; потом: поток любви к доктору, к Асе, к Наташе, к Бауэру. И весь этот бурно-противоречивый рой несся в пространстве 24-х часов; неудивительно, что когда кончался день, мне казалось, что год отделяет меня от того, что было вчера; но наступало утро: и начиналась такая же буря. Я стал переживать текст: "Довлеет дневи злоба его" {Матф. 6.34.}. Но "довлеет" стояло перед душой не как беззаботность, а как перегруженность огромностями забот одного дня.
Хотя я держался скромно, и на физическом плане не делал никаких глупостей (все усилия были направлены к тому, чтобы казаться, как все), однако переживания мои все же отпечатлевались, вероятно, и на моей внешности; позднее уже Волошина нарисовала наш с Асей портрет {Портрет ("Doppelbildnis Andrej Bjelyi mit seiner Frau Assja Turgenjew. 1915/16") числится под номером 24 в каталоге работ М.В. Сабашниковой, помещенном в кн. MARGARITA WOLOSCHIN. LEBEN UND WERK (Stuttgart, 1982). В своей автобиографии DIE GR Ü NE SCHLANGE (изд. 1985 г.) Сабашникова-Волошина пишет: "Im Jahre 1916 wurde Andrej Bjelyi einberufen. Vor seiner Abreise hatte ich ein Doppelbildnis von ihm und seiner Frau gemacht, so wie sie oft Hand in Hand -- gleich zwei Gestalten auf den ägyptischen Gräbern -- einem Vortrag lauschten. Einige Tage nach seiner Abreise erblickte Rudolf Steiner das Bild in meinem Atelier und sagte: "Wie schade, daß er abgereist ist; eben war er auf dem Wege, gewissermaßen das Gleichgewicht zu erlangen.". "Aber", widersprach ich ihm, "er ist doch mit Rußland so verbunden; muß er nient diese kritische Zeit mit seinem Volke zusammen erleben? Er wird da anthroposophisch arbeiten können". "In Rußland wird man nur Chaos und Fegefeuer erleben können. Es werden dort vielleicht noch Ingenieure gebraucht". (с.296-297).}; с него на меня посмотрел некто, весьма странный: либо сумасшедший, либо посвящаемый; не сомневаюсь, что этот портрет был фантазией Волошиной; но не сомневаюсь и в том: что "фантазия" ее во мне отметила что-то от сути моих тогдашних переживаний; тот, кто ходил по Дорнаху в 1915 году, в августе, был не Б.Н. Бугаев 16 года в России; он не был даже "чудаком" моих "Записок Чудака" {В январе-феврале 1918 г. Белый делал "черновые наброски" ЗАПИСОК ЧУДАКА. Он усиленно работал над ними весной (март-апрель) того же года, а в октябре переделал написанное. Он продолжал работу в ноябре, а закончил книгу лишь в конце декабря 1921 г. в Берлине. ЗАПИСКИ ЧУДАКА вышли в двух томах в 1922 г. (Москва-Берлин, "Геликон").}; "чудак" -- это Бугаев лета 1916 года, т.е. тот, в ком до некоторой степени угасли уже, заросли способности к тем восприятиям, которые имели место в августе 1915 года.
Поэтому весьма естественно: мой вид останавливал многих, меня не знавших в те дни; мне передавали, что я выгляжу чем-то взволнованным, смятенным, как бы потерявшим себя; в том, что меня спрашивали "да что с вами?", я вижу победу над собой: если бы хоть четверть действительно переживаемого открылась спрашивающим, они сказали бы: "Вот человек сошел с ума".
Никто этого не сказал.
Совершенно ясно, что я переживал "мистерию", одну из очередных "мистерий", который ставил передо мной мой путь в духовной науке; такою "мистерией" было путешествие в Скандинавию, потом -- время от Лейпцига до генерального собрания в 1914 году; и наконец: вершиной "мистерий", обнимавшей апрель-октябрь 15 года, был август; я подходил к кардинальной точке этой мистерии; и знал: нечто свершится в дни, открываемые постановкой мистерии "Фауст".
Вот еще мотив, почему я пристально схватился за постановку: я в образах ее старался прочесть знаки переживаний своих; как в древних мистериях Египта посвящаемый обучался гиероглифическому письму, так несколько письмен ставил передо мною доктор последнею сценой "Фауста"; отсюда неслучайность моих [посещений] репетиций "Фауста"; мне надо было пристально разучить все знаки письмен; так: неслучайно, что два ряда "ангелов", сплетенных гирляндами роз и выносящих на сцену изображения Фауста в "кукольном состоянии", отбитого у Чорта, возглавляли две души, мне особо близкие, между которыми я в личной жизни разорвался; во главе одного ряда, левого, шла Ася, как хорэг ряда; во главе другого, правого, -- Наташа. Эти ряды ангелов "спасали" Фауста; характерно, что эвритмистки, исполнявшие этих ангелов, хорошо относились ко мне; хор же из "старших ангелов", подчеркивающий недостатки Фауста, исполняли те из членов, среди которых господствовало сдержанное или порицательное отношение ко мне; так: сами участники изображаемой мистерии и в жизни стояли передо мной так, как они были поставлены передо мной на сцене.
Так разгляд репетиций еще до постановки меня убедил в полном соответствии образов Фауста с ритмами переживаний мистерии моей жизни. Только мне было ясно, что образы, проходившие на сцене, не эпиграф, предшествующий тексту, а конечная концовка происходящего со мной; то, что со мной только что произошло в ужасе ощущения, что я погиб безвозвратно, и потом, что прояснилось надеждою на помощь, -- оно-то и помогало мне прочесть в "Фаусте" то, что мною в иных условиях не было бы прочитано: ни-ког-да!
Но вместе с тем: в одном пункте разрешенное на сцене, как спасение Фауста, в событиях моей жизни еще не было разрешено; шел лютый бой сил тьмы и света за мое свободное, самосознающее, с такой мукой в дух рождаемое "Я"; и этому "Я" мог быть нанесен удар в любую минуту; в этом смысле факт спасения Фауста был мне упованием, что и проблема моей жизни разрешится в какое-то "до"; вместе с тем: я полагал, что самая нота спасения Фауста -- помощь доктора мне: символическим знаком; но чувствовалось, что в случае неумения опереться на знак, штурм злых сил меня окончится моей погибелью.