Возвращаясь домой с Поццо, мы, ну конечно, на одинокой дорожке встретили "время"; оно, проходя, посмотрело серьезно на меня; странно: "оно", после моего подхода к нему, всякий раз при встрече давало понять, что "оно" -- откликнулось; и -- идет со мною.
Кажется в этот же день, я, встретившись с Марией Яковлевной, прогуливался с ней перед " Villa Hansi" и неожиданно для себя стал ей говорить, что хотел бы в этой жизни зарисовать портрет доктора; и, может быть, в форме романа-автобиографии; тут же, на лужайке, пронеслись первые абрисы той серии книг, которые я хотел озаглавить "Моя жизнь" ("Котик Летаев", "Записки Чудака", "Крещеный Китаец", "Начало Века", "Воспоминания о докторе" суть разные эскизные пробы пера очертить это неподспудное задание) {В письме, посланном 20 ноября 1915 г. (н.ст.) из Арлесгейма Р.В. Иванову-Разумнику, Белый писал: "Теперь же сижу над 3-ьей частью "Трилогии", которая разрастается ужасно и грозит быть трехтомием. Называется она "Моя жизнь": первый том -- "Детство, отрочество и юность". Первая часть тома как и две другие части в сущности самостоятельны; ее кончу через 2-2 1/2 месяца; она называется "Котик Летаев 11 (годы младенчества); /.../ Работа меня крайне интересует: мне мечтается форма, где "Жизнь Давида Копперфильда" взята по "Вильгельму Мейстеру", а этот последний пересажен в события жизни душевной; приходится черпать материал разумеется из своей жизни, но не биографически: т.е. собственно ответить себе: "как ты стал таким, каков ты есть", т.е. самосознанием 35-летнего дать рельеф своим младенческим безотчетным волнениям, освободить эти волнения от всего наносного и показать, как ядро человека естественно развивается из себя и само из себя в стремлении к положительным устоям жизни приходит через ряд искусов к... духовной науке /.../и детская песня души, превращенная в оркестрованную симфонию, есть наш путь" (ЦГАЛИ, ф.1782, оп.1, ед.хр.6).}.
М.Я. сказала доверчиво:
-- "Что же, -- попробуйте: теперь надо смело действовать".
В этот же, или в ближайший, день, в связи с прислушиванием к ритму "времени", в связи с растущей нотой приближения кармы, я, не уехавший в Россию, понял, что момент "некоего акта" приближается; и вспомнился лейпцигский выход из себя перед сном, но не в сон, а в картины комнат, по которым меня влек доктор; я лишь на миг забылся и тотчас очнулся за столом, перед чашей между доктором и М.Я. Доктор спрашивал меня: "Согласны ли вы на это?" -- на что, я не знал; и я услышал свой голос, -- тихий, как бы в полузабытье: "Согласен". Много я думал потом: "на что же я дал согласие?" "Некий акт" стоял в днях Лейпцига; потом стушевался; теперь он -- вспыхнул опять: навязчивая тема ритма, как некоей инспирации ("Должен, должен"), ведь и была темой дней; теперь-то мне дадут нечто опасное, как "бомба", в руки; и я руками нечто совершу; об этом-то приходил спрашивать нотариус-Трапезников; на это намекает и "время", появившееся передо мной, как и в дни Лейпцига; уже некая странная индукция о содержании "акта" была при дверях.
В следующих днях мой "акт" осознался (об этом ниже).
Здесь лишь скажу. Меня могут спросить, какою логикой я связывал людей, мелочи быта, переживания, так, что связь остранняла мне рельеф быта и в этом быту, не нарушая законов его, революцинизировала самое содержание в ритмических жестах и символических обрядах, производимых мной отчетливо, внятно, иногда дерзостно, но -- так, что под поступки мои нельзя было подкопаться со стороны, ибо их как бы и не было (а они были дико смелы, за что меня враги и собирались убить -- так отдавалось в имагинациях)? На этот вопрос отвечу: я вслушивался в звук ритма, в инспирацию; и к середине августа слух утончился; я с утра раскрывал "Библию"; и всякий открытый текст внятно отвечал на поставленный вопрос о теме ритма; из него я уже знал: чего в смысле ритма мне держаться сегодня; и взяв это что, как тему дня, во всех встречах, событиях и разговорах я встречал лишь вариации темы; их узнавал и поступал сообразно правилам какого-то музыкально-эсотерического контрапункта; в обычной логике уплотнения контрапункта казались бы бредом, а в ответах ритма мне извне бред получал глубочайшее осмысление; весь вопрос был о том, чтобы духовный смысл был прочтен, духовный ответ на него в жестах дан; но жесты не должны были зацепляться за быт, мелочи обыденной жизни; зацепись, и -- или ты сойдешь с ума, или случится нечто непоправимое для тебя, в результате чего ты будешь врагами пойман с поличным.
Так я нес "бомбу" моего знания среди роев людей, могущих меня толкнуть и вызвать взрыв; нес к некоему "акту", смысл которого уразумевался в отдельных "актах" неимагинативной логики, всякая ошибка в которых должна была оплотнеть: моею личной судьбой.
К постановке мистерии "Фауст" я готовился с волнением, как будто что-то от моей судьбы решалось в ней; заключительная сцена рисует спасение Фауста, а я ведь все предшествующие дни переживал гигантское раздвоение сознания; моя душа была разорвана пополам: светлая ее часть была как бы выхвачена мукой из тела и откуда-то издали глядела, как другая ее половина, обстанная тьмой, -- добивалась; так часть души стала выше себя -- вне себя: она училась быть бесстрастным игроком в партии "белых" против "черных"; другая ее часть стала деревянной фигуркой короля, которой сделали шах и мат.
Отсюда мысли о двойной душе; связь в них с Фаустом; доктор Фауст -- фигура ренессанса, борющаяся со средневековьем; мой ренессанс был -- в вырыве из всех традиций; неспроста мне Трапезников говорил о ренессансе в те дни; "средневековье", "ведьмы", "тьма" -- быт тех слоев "А.О.", которые были охвачены уже скандалом. Я ощущал свое право на какой-то бунт; но в чем заключалась моя, так сказать, легальность в бунте, это стало мне проясняться впоследствии; и прояснялось с 16-го до 21-го года: уже в России, в деятельности, в позиции моей Философии культуры; в 1915 году за 5 лет до деятельности в Вольной Филос[офской] Ассоциации я был уже, так сказать, "вольфилец" до "Вольфилы" {См. статью Белого ВОЛЬНАЯ ФИЛОСОФСКАЯ АССОЦИАЦИЯ. -- "Новая Русская Книга", 1922/1 (январь), с. 3 2-33. Также и его ПОЧЕМУ Я СТАЛ СИМВОЛИСТОМ... (Ann Arbor, 1982), с. 109-110.}; и таковым бродил в Обществе; меня понимали отдельные души: но еще не было, так сказать, хартии вольности для этого понимания; она вырабатывалась в социальных кризисах, в которые "А.О." было стремительно брошено; в самом Обществе уже шел бой двух начал; с одним был доктор; с другим -- "общественное мнение"; надо было в этом общественном мнении пробить брешь.