-- Не он ли?"
И три черных бабищи сурово и сосредоточенно впились в меня глазами; ни звука не произнесли, оглядывая меня с ног до головы, как будто от их узнания или неузнания меня зависела моя или их жизнь; когда же я вполне приблизился к ним, одна из них чуть кивнула головой; и этот кивок мог означать: "Запомнили" или, "удостоверились", или же: "ну так, теперь можем итти: цель наша достигнута".
И тотчас все три повернулись и медленно поплыли назад, в верхний Дорнах, откуда они выплыли к дороге -- стоять и ждать меня, долженствовавшего пройти; так мне отозвалось появление их; они исполнили свою миссию: увидели меня; и теперь возвращались к себе.
Не было в их взглядах злости, но ужасная мрачность и сосредоточенность, -- убедиться: "Тот или не тот".
Много раз я думал в бессонных моих ночах, что значило это стояние при дороге трех черных матрон, сурово ожидавших меня; и разные гипотезы стояли вплоть до... самых ужасных, связанных с подозрением меня в преступлении, мне неведомом: так глядят на исключительных мерзавцев, или обреченных, или на чудеса природы, показываемые в кунсткамере; но потом, не проницая завесы, которой дни окутаны для меня, я старался их прочесть в их символическом жесте.
В дни Дорнаха они стояли в памяти, как подстерегающие Эринии; теперь, отделенный 12-летием от них, я скорее склонен прочесть появление их перед собой, как... самих таинственных "Матерей", пребывающих в центре земли: к ним сходит Фауст и отсюда он выносит часть силы, которой Мефистофель не может ничто противопоставить { ФАУСТ, вторая часть, первый акт, пятая сцена ("Finstere galerie"), строки 6173-6306. Силой, данной ему "Матерями" (die Mütter) Фауст вызывает Елену и Париса.}.
Эринии дышали бы неугасимою злобою: эти же были ужасно суровы, сосредоточенно мрачны и дико упорны в разгляде меня; ненависти я не видел; но пока я подходил к ним, я ждал: вот-вот эта ярая ненависть вспыхнет; они узнают во мне лишь... "преступника"; и от этого я погибну. Или они были самой судьбой в лице трех Парок? Но "матери", принявшие Фауста, были и... судьбой Фауста.
В эти дни на лекциях, репетициях Ася стала ходить в своем белом плаще; на ней была стола {От латинского stola -- женское платье, шаль.} из тунисской шали, сложенной из чешуек серебра; она сверкала серебряной чешуей из-под белой своей мантии; чаще всего мантию нес я, как некий плащ; когда мы шли с ней, нас все оглядывали; странно, что в минуты, когда я находился под обстрелом нападающих глаз, плащ бросался мне на руки; или даже появлялся передо мной, когда Аси не было со мной; так помню: перед мистерией "Фауст", когда Ася была за сценой, а я сидел в первых рядах, стояла ужасная духота; надвигалась черная туча; зловеще гремел гром; лица сидящих перед сценой казались зелеными, задыхающимися; на меня косились многие со злобой; все враги, так сказать, были мобилизированы; шныряла черная... мадам Шварц.
Вдруг, -- знакомые мурашки побежали по затылку; я обернулся и увидел: у входа в зал стоит тот подозрительный "доктор" (скоро прогнанный), который в моем восприятии был аппаратом для выкидывания пуль против меня; он дергался лицом и кажется разинул свой перекошенный рот; оглядел меня зеленоватыми глазками; и тут он открылся мне в своей роли дней до дна: я -- умерший Фауст; толпа лемуров меня обступила; он же -- сам чорт, требующий моей души: весь вид "поганца" говорил:
-- "Ты -- в моей власти: никакая сила тебя не спасет".