Все это резнуло меня в то мгновение; но, обрывая линию взглядов от поганца ко мне и меня к нему в воздухе метнулось что-то белое, закрывая меня от него; и я услышал голос, кажется мадам Эйзенпрейс (а может быть и нет), -- голос кого-то из тех, кто сердечно ко мне относился и кто работал вместе на Малом Куполе:
-- "Херр Бугаев, это -- вам!"
И плащ Аси оказался у меня в руке, -- плащ, благое действие которого я ощущал не раз; я почувствовал притекающую силу и, принимая плащ, махнул им с вызовом в зеленую маску моего "Мефистофеля"; я увидел, что лицо его закорчилось, точно отдернувшись от плаща; и он тотчас исчез; в дверях его уже не было.
Двери затворились; начались звуки музыкальной интродукции Фауста, сопровождаемые молньями из окон подошедшей грозы.
Все это произошло во мгновение ока: мурашки, оборот, глаза в глаза, плащ меж нами, "это -- вам", мой взмах плащом в "его" глаза, его исчезновение, звуки музыки, молньи, закрытие двери.
И -- доктор, усаживающийся в первом ряду.
Так миг начала мистерии спасения Фауста совпал с мигом нападения на меня того, кто был мне в этих днях символом Чорта.
Впоследствии выяснилось: Ася, облекаясь в наряд ангела и не зная, куда деть пышный плащ, просила за кулисами передать мне его в партер; напомню: Ася возглавляла один из двух рядов ангелов, отбивших Фауста от чорта и приносящих его в обитель, где стояли три гиерофанта: патер Экстатикус, патер Профундус и патер "Серафикус", мне уже связавшийся с Серафимом в предыдущих днях; Серафикус был весь белый; он стоял в центре треугольника, образованного тремя патерами: в глубине сцены, посередине ее.
С этого момента мне открылось: Ася для того сшила этот плащ, чтобы носить цвет моего святого, Серафима, около меня; она в ближайших днях виделась мне как бы оруженосцем моим; и она инстинктивно с великолепным тактом эту роль выдерживала.
Разумеется, я ей ни звуком не выразил, что я в ней подметил: об этих вещах мы не говорили друг с другом. /.../ {Здесь кончается и рукопись, и повествование, возможно по причинам, упомянутым Белым в "автобиографическом письме" Иванову-Разумнику: "и если "посвящение" имеет свои "прообразы", которые суть "посвятительные моменты", "моментом моментов" всей жизни -- странный период, обнимающий недели три, в другом странном периоде, обнимающем ряд месяцев. О моменте я ничего не могу сказать; и о периоде, когда хочу сказать, начинаю лепетать; но и момент, и период, ложатся с 1915 года до 1927 года в меня перманентной памятью в перманентных попытках что-либо прочесть; и вычитывается; и будет вычитываться, потому что материал -- неисчерпаем" ("Cahiers du monde russe et soviétique", 15, No 1-2, 1974, c.72).}