В письме к Блоку от 1(14).05.1912 Белый писал о 1909 г.: "С 1909 года, когда я узнал, как близко проходит линия Штейнера от всего того, что стало для меня "Светом на пути", я повернулся к нему с глубоким благоговением. Я понял, что то, что эсотерически для меня "Чаемый Свет", то свет и для Штейнера: я узнал, что он живет в самом свете, а все его дело -- все штейнерьянство -- необходимое Германии, есть педагогика, приготовительный класс, без которого нельзя подойти ни к чему; в то время, как Штейнер уподобляем пушкинской поэме, дело Штейнера -- азбука (не научившись читать вообще, нельзя читать Пушкина). И вот, зная, кто он и что он, я не присоединился к штейнерьянству, к отблеску отблеска Света, ибо не отблесков отблеска ждал я себе, а... хотя бы отблеска.
Штейнерьянство -- одно; немногие окружающие Штейнера среди сотен поклонников и учеников -- другое; сам Штейнер -- третье. Я уже знал, что из всех раздающихся голосов в Европе, которые должно ловить и нам, единственный и важнейший -- его голос. Но я ждал другого голоса. И о Штейнере я молчал".
Переход Белого к "духовной науке" Штейнера в этот период, вероятно, объясняет его суровое суждение о теософии в КС: "Существующая теософия как течение, воскрешенное и пропагандированное Блаватской, не имеет прямого отношения к нашему представлению о теософии как дисциплине, долженствующей существовать; существующая теософия пренебрегает критикой методов: и от того многие ценные положения современной теософии не имеют за собой никакой познавательной ценности; стремление к синтезу науки, философии и религии без методологической критики обрекает современную теософию на полное бесплодие; современная теософия интересна лишь постольку, поскольку она воскрешает интерес к забытым в древности ценным миросозерцаниям; нам интересен вовсе не синтез миросозерцании, а самые миросозерцания" (505).
1909-1910
В кн. ПОЧЕМУ Я СТАЛ СИМВОЛИСТОМ (63-64) Белый пишет об этом периоде: "И всецело отдаюсь своим интимнейшим переживаниям: чтению эсотерической литературы, мечтам об "ОРДЕНЕ", встрече с Минцловой, приходящей к нам со словами о братстве Розы и Креста и с обещанием быть посредницей между тесным кружком друзей и "учителями". По-новому поднимаются во мне думы всей жизни: о коммуне, о братском опыте".
Под знаком этой думы о "коммуне" и произошло сближение Белого с В.И. Ивановым и А.Р. Минцловой в 1909-10 гг. Бердяев дает следующий портрет Минцловой в своей автобиографии САМОПОЗНАНИЕ (Париж, 1983): "Это была некрасивая полная женщина, с выпученными глазами. В ней было некоторое сходство с Блаватской. Внешность была скорее отталкивающая. У нее были только красивые руки (я всегда обращал внимание на руки). Минцлова была умная женщина, по-своему одаренная, и обладала большим искусством в подходе к душам, знала, как с кем разговаривать. Я воспринимал влияние Минцловой как совершенно отрицательное и даже демоническое. С ней у меня было связано странное видение. После ее приезда в Москву вот что произошло со мной. Я лежал в своей комнате, на кровати, в состоянии полусна; я ясно видел комнату, в углу против меня была икона и горела лампадка, я очень сосредоточенно смотрел в этот угол и вдруг, под образом, увидел вырисовавшееся лицо Минцловой, выражение лица ее было ужасное, как бы одержимое темной силой; я очень сосредоточенно смотрел на нее и духовным усилием заставил это видение исчезнуть, страшное лицо растаяло. Потом Ж., которая обладает большой чувствительностью, видела ее в форме змеи, с которой мне приходилось бороться. Минцлова чувствовала мое враждебное к ней отношение и хотела его преодолеть. Это привело к тому, что в следующее лето она на два дня заехала к нам в деревню, в Харьковскую губернию, по дороге в Крым. Разговоры с ней были интересны. Но ей не удалось склонить меня на свою сторону" (221-222).
Белый познакомился с Минцловой в 1901 г., но их "встреча" произошла только в мае 1909 г. ("Материал"). Белый много пишет о ней и об их близости в своих мемуарах (ВБ, "Эпопея", No 4, 142-144, 149, 153-154, 167, 175-180; МЕЖДУ ДВУХ РЕВОЛЮЦИЙ, 355-362) и резюмирует историю их отношений в этот период в кн. ПОЧЕМУ Я СТАЛ СИМВОЛИСТОМ (68-69; опечатка "1904" поправлена на "1910"):
"В третьем томе "НАЧАЛА ВЕКА" я подробно описал случай с Минцловой; ее посредничество между интимным кружком и учителями, долженствовавшими среди нас появиться, превратилось в хроническое состояние ожидания, во время которого на наших глазах нарушилось равновесие Минцловой; ее первоначальные ценные указания и уроки (позднее обнаружилось, что эти уроки -- материал курсов Штейнера) все более и более отуманивались какими-то не то бредовыми фантазиями, не то кусками страшной действительности, таимой ею, но врывавшейся через нее в наше сознание и заставлявшей меня и Метнера чаще и чаще ставить вопрос о подлинности того "БРАТСТВА", которого представительницей являлась она; ее болезнь и бессилие росли не по дням, а по часам; в обратной пропорциональности с все пышневшей "ФАНТАСТИКОЙ" ее сообщений выявлялись странности ее поведения, оправдываемые лишь болезнью; а -- "ОНИ", стоящие за ней, в облаках ее бреда все более и более искажались; наконец: становилось ясным, что ее бессилие перед иными из умственных затей Вячеслава Иванова, которого она проводила в "СО-БРАТА" нам, выдвигали вопрос: кто же подлинный инспиратор ее: неизвестный учитель или Вячеслав Иванов? Иванов был ценным сотрудником и умным человеком; но я не мог забыть его двусмысленной роли в недавнем мистическом анархизме; для меня во многом Иванов был кающимся грешником, не более: весь же эсотеризм его был для меня лишь более или менее удачной импровизацией над материалом интимных лекций Штейнера, часто субъективированных его личными домыслами); в разрезе "БРАТСТВА" В.Иванов выявлялся все более и более как чужой. Наконец становилось странным: почему все светлое в Минцловой сплеталось со Штейнером, от которого она в болезненном бреду как-то странно ушла, а все темное и смутительное отдавало теми, к кому она пришла и с кем хотела нас сблизить.
Мои сомнения в духе братства, в В.Иванове и в Минцловой под влиянием ряда жизненных случаев достигли максимума весной 1910 года, когда я решил твердо ей это заявить.
Вскоре после этого она странно исчезла: бесследно исчезла; исчезновение это, разумеется, не способствовало доверию к ее мифу о "РОЗЕ И КРЕСТЕ"".