И -- так далее: он удивит тут, давая характеристику сознания Петровского, о котором Петровский забыл и Рачинский забыл, а Булгаков -- запомнил: представил картину сознания Петровского на основании слов торопливых и спешных Рачинского, сделал все выводы и подписал резолюцию под бумагою своего отношения к Петровскому; эту бумагу, сложив, положил в боковой свой карман, что у сердца, три года у сердца носил; и теперь, когда случай пришел, -- ее вынул; и -- обнародовал:
-- Ничего подобного, Сергей Николаевич...
-- Нет, как же, -- ведь Вы говорили тогда...
И, пощипывая бородку, пойдет он выкладывать то, что Рачинский успел позабыть.
-- Понимаешь ли -- паф-паф-паф, -- после этого примется мне удивляться Рачинский, -- Сергей Николаевич -- удивительный, паф, и большой -- паф-паф-паф -- человек; он во имя Отца -- паф-паф-паф, -- Сына -- паф и -- паф -- Святого -- паф -- Духа...
Сергей Николаевич Булгаков с рассеянным видом ходил -- в заседание, в совещание, в комнату и в обстоятельства жизни; с рассеянным видом он слушал, недоуменно вперяяся в точку пространства, взволнованно реагируя словом на точку пространства и точке пространства в то время, когда собеседник взволнованно надрывался словами ему; означало все это отнюдь не рассеянность, а -- некоторое недоверие, может быть, к недовольному собеседнику, некоторую осторожность к словам (их отчетливо слышал), прикрытую видом рассеянным; и нежелание сразу войти в то, что слышал; во что он входил, тому был уже верен; поверивши, прямо смотрел он в глаза, улыбался сиянски, добрел процветающим ликом; поглядывал -- то исподлобья (украдкой), то прямо, с любовью и верностью; прочно входил он в сознание, требуя места себе на идейном пиру: вблизи вас.
Было что-то от воина в нем, -- не в бердяевском смысле (в романско-ассаргадоновском, дон-кихотско-насильническом), а какое-то "христолюбивое воинство"; отступающее перед вражеским натиском до известных пределов; но став на "пределе" твердейшей ногою, твердейше зажав свою руку с невидимым для глаза мечом, теребя и оглаживая бородку по-штатски другою рукою, -- кремнел у "предела"; и даже отсюда, с "предела", христолюбивым воителем истины он наступал, с которым он был очень дружен. В 1907 г., по сообщению Белого в "Материале к биографии (интимном)", Петровский бросил Академию и отошел от Православия. Позднее он стал антропософом, говоря -- "я иду на вас", хмурясь прорезывающейся морщиною, вспыхивал лихорадочно-свежим румянцем; стоял перед вами с мечом -- непреклонный, не слушая жалоб. Таким обнаружился мне в инциденте с Свенцицким, которому пылко он верил сперва, но которого быстро он понял; поняв же -- нахмурился, ставши в полуоборот, переставши глядеть на Свенцицкого; и на все объяснения последнего только качал головой перед точкой пространства, ему только видимою; морщина же на челе становилась все глубже; Свенцицкому -- отвечало молчанье; стоял на пределе терпения; и отсюда пошел он доказывать с пылкостью юноши князю Е.Н. Трубецкому, Рачинскому, Эрну, Бердяеву, мне, что Свенцицкого надо скорей удалить из Совета: ему он простил; но общественно -- нет.
Он был весь преисполнен огня, увлечений, порывов, стихий; отдавался искусству порою он так, как никто: я видал его: совершенно отхлопывал руки он, вызывая А.А. Подгаецко-Чаброва {Чабров (наст. фамилия -- Подгаецкий), Алексей Александрович (18887-1935?) -- актер, режиссер, музыкант (в молодости -- был близок к Скрябину). Перешел в католичество, жил в монастыре в Бельгии. Ему посвящена поэма Цветаевой ПЕРЕУЛОЧКИ. }, исполнявшего роль Арлекина в мимическом представлении "Покрывала Пьеретты". И тою же пылкостью скрытою он реагировал на доклады Рачинского.
Религиозно-философское Общество он бросал в бой.