Но тогда отчего же мы быстро воспламеняемся и быстро сгораем?
Пожар мысли охватывает нас и безудержно мчит, как безудержно разлетается пожар в иссушенной солнцем прерии к горизонту.
И вот -- выжженные пространства. И вот к тридцати пяти годам выжженные пространства души. Отчаяние и уныние там, где вчера горела радость.
Мы глубоки. Часто мы так глубоки, что не можем воплотить действительную глубину нашей души ни в чем конкретном. И мы сразу отрываемся от окружающей нас обыденности; погружаемся в созерцательную глубину, но извне кажется, что мы, налетев с разбега на колодезь, стремительно летим туда вверх ногами. В тот момент, когда утверждаем мы себя мудрецами и уходим в глубину, нам в колодезь бросают веревку, нас, как утопленника, поминают друзья. Отчего это, отчего?
Широта в нас горящего пожара -- и потом выжженная степь. Глубина в нас открывшейся жизни и -- черная дыра колодца в тех пространствах. И картина русской природы отражает печальные стороны русской натуры, широкой и глубокой: широки сиротливые пространства; вдали горит огонек, над ним повис дым, точно тягостная чья-то осенняя мысль. А овраг, разъедающий пространство, с дико пляшущей метлой чертополоха над гребнем -- глубокий овраг.
И сидит, сидит на гребне том странник, кругом -- широта, под ним -- глубина, а он соединяет взором широту с глубиной.
Вот кто мы: горестные странники с котомками за плечами. Долго ночью бредем мы по выжженным жнивьем надовражной тропой мысли.
И ничто не блеснет. Блестит кабак. Над Волгой, блеснет он -- кабак.
И потянется туда странник; пропьет свои лапотки. А красноносый кабатчик, тайком промышляющий "казенкой", горькое то горе-гореваньице, надмевается оно, надмевается. Спьяна растет оно пред странно блуждающей русской душой, вырастает в страшное марево, закрывает собою солнце. И громадная черная тень ложится над лесами и долами, селами и городами. И вдруг -- страшная мысль. Не есть ли пожар, мгновенно разлившийся в пространствах русской души, -- пожар пьянства? Не есть ли глубина русской мысли -- дыра бутылки, из которой тянет горючую странник влагу.
Глубина отрывает от жизни, ширина сжигает душу -- и беспочвенный, но широкий и глубокий русский интеллигент оказывается с отчаянием в душе и опущенными руками пьяницей после запоя.