У нас улица мертва, но она -- врывается в рабочую комнату, поселяется в душу, опустошает ее.
Это оттого, что за границей есть строгое разделение повседневной жизни от жизни творческой. Везде -- непереступаемая грань: творческая мысль свободно рисует полеты, а окружающая -- только условный ритуал, который помогает людям, сохраняя общение друг с другом, оставлять святое-святых нераскрытым: и святое-святых души человеческой творит культуру, повседневность же вносится в кафе. Легко и свободно: и один, и не один.
А у нас?
У нас нет повседневности: у нас везде святое-святых. Везде проклятая глубина русской натуры отыщет вопрос: упорную повседневность работы разложит мировыми проблемами. Мы только занимаемся тем, что протягиваем свои руки в души окружающих и ощупываем чужие души, и захватываем их пальцами. И к нашей душе вечно протянуты эти пальцы.
Это потому, что мы все очень глубоки. Мы забываем, что упорный, тяжелый, быть может, потаенный творческий труд создает условия действительного общения, что без этих условий всякая глубина, протянутая к чужой душе -- только палец, ощупывающий сердце. А непросветленная среда, разделяющая нас, покрывает этот палец налетом грязи.
Мы не прячем в катакомбы свое святое-святых и ходим общаться друг к другу, а не в кафе. И глубина растворяется в словах.
Посмотрите на русского интеллигента: вот он встает, вот он садится работать, но приходит толпа друзей. Все говорят долго и мучительно. Каждый, быть может, утром открыл глаза, чтобы работать. Пришла гурьба. И все заговорили. Глубина действий превратилась в вавилонскую башню ненужных слов, и вот над каждым из нас -- вавилонская башня слов.
Мы все раздавлены этой башней: мы -- рабы слова.
И как пьянице вино, так интеллигенту -- словесное общение: предмет общения -- всегда проклятый вопрос. И мы углубляем вопрос до невероятности. А ответ на вопрос -- живой, действительный акт -- убегает в неопределенность. Оттого-то у нас все вопросы -- вопросы проклятые. Мы с гордостью тогда спешим себя провозгласить носителями проклятых вопросов.
Так создаем мы себе убеждение, что мы необыкновенно глубоки. Но глубина эта -- часто словесное пьянство. Да, слова наши -- пьянство. И часто мы в кабаке. Кабак всегда с нами.