Я живу под Москвой, живу совсем уединенно с товарищем:2 терраса прямо спускается в некошенный луг; дальше лес; живу с цветами, с книгами, с днями: цветы -- белые, красные, желтые; книги -- умные, глупые, дни -- и золотые, и бирюзовые, и свинцовые -- осыпаются дни лепестками, хрустальными дождями, лучами и мыслями. И вот их нет... забывается время, забываются сроки: если бы так навсегда кануть во все времена и во все пространства!
С ужасом думаю -- будет зима с мелкими людишками, с истерикой, злобой и клеветой. О если бы не ступать в грязь, называемую нашей литературной средою: нельзя заказать достаточно высоких калош, чтобы они не зачерпнули этой грязи.
В усадьбе, где я живу, есть маленькая, старенькая старушка:3 она очень начитанна, и иногда от этого делается трудно. Старушка -- милая: но когда собирается гром, у нее в глазах просвечивает ужас: тогда она бросает мне вызов; неожиданно оказываешься вовлеченным в "умный" разговор. Глядишь -- уже собралась туча. После грозы старушка улыбается цветам, лучам, пчелам.
И мы миримся.
Зори в этом году особенно милые: таких зорь не было вот уже три года. Три года задавила горние сферы душная мгла. И вот ныне в зорях как бы дается вновь обещание... но чего?..
Было время, когда я не пропускал ни одной зари; пять лет я следил за зорями, и наконец научился разговаривать с близкими мне по зорям.4 Душа, что заря: у одного она красная, у другого -- тигриная шкура, у иной -- матово-жемчуговая. И вот, бывало, отсияет заря -- и отсияет, просияв, знакомая душа. Так прежде я умел летать на заре к милым и близким.
А потом замутились, разложились для меня зори: посмотришь -- трупная шкура; и кровавая лапа бархатная: ляжет заря на сердце, оцарапает сердце -- больно и горько.
Я полюбил тогда то, что против зари: тусклую, мутную, синюю мглу.
Ныне будто очистились зори, и опять "милые голоса" зовут... Опять ждешь с восторгом и упованием...
Но чего же, чего?..